К ВАШИМ УСЛУГАМ:
МагОхотникКоммандерКопБандит
ВАЖНО:
• ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ! •
Рейтинг форумов Forum-top.ru

CROSSGATE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » CROSSGATE » - потаенные воспоминания » Бог не слышит


Бог не слышит

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

БОГ НЕ СЛЫШИТ
http://savepic.org/6425404.gif http://savepic.ru/6266457.gif
http://savepic.org/6481727.gif
http://savepic.ru/6252121.gif http://savepic.org/6475583.gif
[generation kill & supernatural]

Tool - 10,000 Days (Wings For Marie Part 2)
Познакомьтесь с морпехами из роты Браво – самодовольными, закаленными профессионалами, которые занимаются самым специфическим видом американского экспорта: сверхнасилием. Это правдивая история о пулях, бомбах и взводе морской пехоты на войне в Ираке. ©

Убивая, будь готов умереть сам - простейший принцип, не отражённый ни в одном из популярных в военной среде «мотиваторов»,  однако сопутствующий бойцам Первого разведбатальона корпуса морской пехоты с первого дня вторжения в Ирак. Их победоносное шествие должно было закончиться в Аль-Куте и Багдаде, но никак не в ночной засаде у моста на подступах к городу.

участники:  Brad Colbert. Gabriel.
время:  март 2003 года.
место действия: Аль-Кут, мост через Тигр.
предупреждения:  смерть, церебральное насилие, противоестественный порядок вещей, пафос, мистика. В ангелах по-прежнему нет и не будет ничего человеческого.

+3

2

Всё это дерьмово пахло с самого начала. Это понимал Фик, совершенно не умеющий кривить душой и потому выдающий свои настоящие эмоции голосом и выражением лица — когда мотивировал своих подчинённых с большим энтузиазмом отнестись к приказу прорываться по мосту. Это понимал Райт, уже научившийся немного прогнозировать степень дерьмовости ситуации по поведению морпехов — и потому он не высказал ни слова протеста, когда Брэд предложил ему переждать операцию в лагере. Это понимал Брэд, не питавший иллюзий по поводу того, зачем и почему именно их отправляли первыми через мост, который с лёгкостью могли взять штурмом танки — и чуть ли не впервые за эти несколько месяцев он взял у Персона банку с энергетиком, а тот ничем это не прокомментировал. Персон всё понимал и так.
Ещё никогда раньше Брэду не было так сложно сохранять спокойствие — ледяное спокойствие, как в его любимом выражении, ставшем присказкой всего взвода. Трудно не терять присутствия духа, когда водитель твоего хамви в упор не видит, куда ехать, а дорога всё больше начинает походить на западню. Западню, в которую их буквальным образом загнали, как овец на бойню.
Когда перед машиной возникло очередное препятствие — в этот раз что-то вроде трубы, вроде бы случайно оказавшейся посреди дороги, — Персон так резко ударил по тормозам, что всех бросило вперёд, и Брэд на долю секунды упустил из-под прицела небольшую рощицу, с самого начала ему не понравившуюся. Из неё мгновенно выскочило человек пять — словно только того и ждали — и открыли огонь по хамви.
Развер… — начал Брэд и осёкся, понимая, что Персон никак не сможет развернуться и увести машину, пока приперевшие их сзади хамви не отъедут.
Вместо слов он наклонился к прицелу винтовки и начал стрелять, методично снимая боевиков одного за другим — пока из-за деревьев — медленно, как в слоумо — Брэд буквально мог проследить глазами каждое движение — не появился ещё один — вскидывающий на плечо громоздкую штуку с очень характерными очертаниями.
РПГ плюнула огнём, и позади раздался взрыв. Хамви тряхнуло и ощутимо обдало жаром.
Нам пиздец, — весело сказал Персон. — Они подбили машину Стаффорда. Теперь мы окончательно заперты здесь.
Заткнись, Рэй, — машинально ответил Брэд.
Над их головами застрочил пулемёт — с опозданием на несколько секунд — опозданием, которое точно стоило жизни уже нескольким морпехам и, скорее всего, могло оказаться роковым и для них самих. Брэд словно отключился от происходящего, краем сознания отметив, что Персон уже не барабанит по рулю, а сидит неподвижно, как-то странно скособочившись набок.
Это было крайне хреново — почти так же хреново, как танцующие перед машиной зеленовато-белые тени, которых всё ещё оставалось много — слишком много. Боевика с РПГ Брэду удалось убить — или это был не он, а кто-то другой из его взвода — это тоже было не важно. Остальные иракцы всё равно и не думали отступать, поливая их огнём настолько отчаянно, словно решили измолотить пулями машины с людьми внутри, превратить их в месиво из плоти и металла.
Брэд плавно повёл стволом, беря на мушку очередного боевика, когда его что-то мягко толкнуло в плечо, и руки мгновенно отяжелели, словно винтовка внезапно стала весить раз в десять больше. Он ещё попытался её поднять, навести на мельтешащие и начинающие расплываться тени, уже практически не видя, куда стрелять, и даже успел в последний раз нажать на спусковой крючок, когда его накрыло темнота.
И тишина.
Брэд Колберт умер.

+3

3

Разгуливая по пылающей земле Ирака, Гавриил предпочитал представлять себя одним из модных нынче комедиантов, кочующих из одного уголка мира в другой и берущих на карандаш образчики человеческой глупости. Разница оставалась разве только в масштабах:  вместо крупиц в его багаже оседали тонны порой неожиданно нелёгкого груза.  Он почти не шёл на прямой контакт с людьми, оставался видимой разве что периферическому зрению тенью в обычной  для местных одежде, со схваченным икалем платком на голове, -  идеальный, но въедливый и до абсурда любопытствующий хамелеон.  Несмотря на то, что виденное им происходило не один, не десяток, не сотню раз, варьировались разве что декорации, Гавриил продолжал идти и видеть – но не вмешиваться. Смерть и  болезни, горе и гнев, отчаяние и жестокость вокруг  не означали ничего противоестественного: всего лишь произошло то, что могло произойти, зацикливаться не на чем. Но бездействие тяготило его всё больше. Исподволь, незаметно. Подталкивало сделать хоть что-нибудь, выкрасть самое мелкое просяное зёрнышко скорби из огромного мешка точно таких же  – кто заметит? людей так много, чересчур много, -  просто потому, что он может. Не должен, но может.
Поэтому когда на его глазах вновь случилось то,  на что большинство выживших почти наверняка навесит нейтральный ярлык  «трагического инцидента, к сожалению, неизбежного на войне» (ах, лишь немногие способны отбросить обтекаемые эвфемизмы и  назвать смерть просто смертью, не боясь, что она тут же откликнется на имя и придёт схватить их за задницу), Гавриил послал все принципы невмешательства наблюдателя и поспешил  к захлопнувшейся ловушке.
Мысль, колкая, злобно-весёлая  мысль созрела ещё до того, как ангел дождался, когда иракцы наконец-то отступят от поверженного противника. Ему потом придётся поспорить с теми, у кого каждое завершение жизни учтено и записано с момента её зарождения. Тонкие губы сами собой растянулись в неприятной предвкушающей ухмылке: он любил споры, потому что почти всегда мог заранее предсказать их исход. Жнецы чересчур уж вольготно чувствовали себя в таких благодатных для смерти местах, и порой его это бесило просто по факту.
Песок под сандалиями мгновенно просел сереющим прахом, небо над головой посветлело и обесцветилось – Гавриил отторгнул весь оставшийся внешний мир столь же уверенно, как вышагивал вперёд, к разбитому хамви. Где-то на линии горизонта вспышки продолжали разрывать могильную черноту ночи, но, пока он здесь, ничто земное и никто смертный не сможет пересечь очерченную чистой волей границу.  Их не увидят, даже если окажутся в метре от проведённой линии, не задумаются, почему техника свернёт и обогнёт по широкой дуге на вид обычный захламленный участок. Фокусник в нём обожал публику,  архангел –  терпеть не мог, и преимущество пока оставалось не на стороне трикстера.
В небрежном  жесте руки, протянутой ко лбу мертвеца, не было и следа эмоций. Кроме, возможно, толики интереса, отголосков прежнего злорадства – как же, ведь он собирается разнести в клочья остатки извечного равновесия в эпицентре хаоса  - и уважения. Что бы он ни думал о бессмысленности происходящего здесь, в Ираке, какими бы словами ни клял главный человеческий инстинкт саморазрушения, ангелы оставались солдатами, в первую очередь предназначенными для сражения.  А ещё Гавриил, как ни тошно было это понимать, прекрасно знал, почему оказался именно здесь в нужное время: дурацкий Божий, что б его, промысел.  Развернуться бы да назло уйти, но пальцы уже касаются не успевшей остыть кожи, вкладывая изловленную на излёте душу обратно в сосуд, убирая печать смерти с лица и вливая в тело прежнюю силу.
- Проснись и пой. С днём рожденья, ля-ля-ля и всё в том же духе, - Гавриил дождался, пока взгляд напротив станет сколько-нибудь осмысленным, чтобы приветственно помахать растопыренной пятернёй перед чужим носом. – А ещё встань и иди, парень, если ты понимаешь, о чём я.
Помедлив долю секунды, он поджал губы,  вздохнул и нетерпеливо пояснил:
- Сваливай отсюда, да побыстрее, хорошо? Сейчас же. Как только я уйду, на вашу уютную братскую могилку обязательно кто-нибудь нагрянет. И я на твоём месте не стал бы надеяться на то, что это окажутся ваши. Не делай мои усилия напрасными, терпеть не могу работать впустую. Бывай!
Поставив, таким образом, жирную кляксу на месте точки в разговоре, подозрительно смахивавшем на сумбурный монолог, Гавриил отодвинулся назад и весело зашагал в направлении, откуда пришёл раньше.

+2

4

Больше всего это было похоже на то, как включается старый телевизор — в темноте появляется светящаяся точка, мгновенно растягивающаяся сначала в полосу, а потом на весь экран. И только потом появляется сама картинка: довольно неожиданная картинка. Брэд моргнул, глядя в лицо склонившегося к окну хамви человека, не сразу поняв, что тот обращается к нему.
Голос приближался и отдалялся волнами, отдельные слова всплывали, тяжело падая в медленно проясняющееся сознание. Незнакомец говорил что-то о могиле и о том, что отсюда нужно побыстрее сваливать — с резонностью его слов Брэд не мог не согласиться, хотя и не в первую же секунду их поняв.
Бросив ещё что-то по поводу работы — уже совершенно непонятное, — незнакомец явно вознамерился уйти. Брэд уставился в его неумолимо удаляющуюся спину, всё ещё не до конца осознавая происходящее.
Стой, — плохо слушающимися губами сказал он, кашлянул, прочистив горло, и повторил громче. — Стой!
Незнакомец и ухом не повёл, как будто не слышал. Почти не раздумывая, Брэд поднял винтовку, целясь в его сторону. Руки двигались рефлекторно, хотя и с небольшой задержкой, словно сигналы мышцам от мозга шли медленнее, чем обычно. Вообще всё тело слушалось неохотно, как будто Брэд долго спал в неудобной позе, и конечности затекли. Не было только обычного в таких случаях покалывания, сопровождающего восстановление кровообращения. Руки и ноги стали немного ватными, и Брэд скрипнул зубами, крепче ухватывая винтовку.
Он действовал скорее по привычке, чем сознательно. Переход от пронизанной вспышками и выстрелами темноты ночного боя к звенящей тишине, в которой, казалось, остались только они двое — сам Брэд и появившийся невесть откуда невысокий человек, безбоязненно шагающий прямо посреди поля недавнего боя, — был слишком коротким, мозг Брэда ещё не успел переключиться с режима «Все, кого ты не знаешь, враги — стреляй» в обычный, когда Брэд мог более или менее быстро просчитывать ситуацию и принимать обдуманные решения.
Незнакомец не отреагировал, и Брэд выстрелил, пока что в землю, попав точно туда, где долю секунды назад была нога.
Это был предупредительный, — громко сказал он.
Что бы ни произошло между теми моментами, когда Брэд отключился и когда к нему снова вернулось сознание, незнакомец явно был в курсе произошедшего. И так же явно был не намерен рассказывать об этом Брэду. И точно так же твёрдо Брэд был намерен задержать его. Как минимум до тех пор, пока сам он не проверит, кто ещё из его взвода остался в живых.
В роще напротив признаков жизни не наблюдалось. Там и сям среди неровностей почвы виднелись тёмные бесформенные кучи — какая-то часть из них была делом рук Брэда, точнее, пуль. Что было в его хамви, Брэд видеть не мог, но спиной чувствовал, что никого живого рядом с ним нет. Когда ты долгое время находишься так близко рядом со смертью, что практически обедаешь с ней за одним столом — одним пайком, — отличие между живыми и мёртвыми людьми можешь почувствовать с закрытыми глазами. Или просто не глядя в их сторону.
Мёртвые не дышат. Не двигаются. Самый опытный морпех, даже затаившись, всё равно не может достичь такого же абсолютного безмолвия, какое бывает только у трупа.
В своём хамви Брэд был единственным, кто трупом ещё не был — и не сомневался, что незнакомец может рассказать ему, почему это произошло. Проверка остальных машин становилась вопросом второстепенной важности по сравнению с этим: тем более что если там был ещё кто-нибудь живой, незнакомца он бы явно заметил. И поддержал бы Брэда в желании его задержать. Хотя бы выстрелом.

+2

5

Следовало  признать и отдать должное, такого поворота Гавриил не ожидал. Но отреагировал, тем не менее, быстро. Отзвук выстрела не успел окончательно затихнуть, когда ангел повернул голову через плечо и задумчиво взглянул вниз, где только что погиб крохотный песчаный смерч от пули. Затем с той же сосредоточенной серьёзностью мигнул прямо в дуло винтовки, настолько неподвижное, что создавалось полное впечатление,  словно оружие зафиксировано  на подставке, а не сжимается временно ослабшими  руками. Наконец, перевёл взгляд выше – к голубым глазам поверх прицела. Человек не излучал явную агрессию или враждебность, тем более не собирался запугивать попусту,  но смотрел с решительностью того, кто отлично понимает, что и зачем делает.  В каком-то смысле подобный жест даже можно было расценить как приглашение, подкреплённое разве что своеобразным аргументом; весомым, по мнению морпеха, сомнительным  – для архангела. У Гавриила по-прежнему оставался выбор: сделать шаг назад и молчаливой галлюцинацией попросту раствориться в воздухе, а бедолага пусть гадает, что именно из упомненного привиделось, а что случилось на самом деле; или же вернуться назад, поддавшись внезапно вспыхнувшему любопытству. Что, в конце концов, осталось ещё стоящего в существовании, наполненном бесконечными скитаниями, кроме потакания собственным слабостям?
Всё ещё раздумывая, Гавриил изменил положение и окончательно развернулся корпусом к хамви. Окончательно сдавшись спустя секунду, пожал плечами, слегка прищурился и уже на обратном ходу коротко приказал:
- Брось.
Никаких болезненных фокусов с раскалённым добела металлом или превращением ствола в  разъярённо шипящую кобру из любимого, но ненужного сейчас арсенала. Одно слово – и до того крепко удерживающие ложе винтовки  пальцы разжались, а оружие бесшумно упало за борт прежде, чем ангел в несколько широких шагов добрался до вездехода и остановился в каком-то шаге от окна. Мир вокруг начал вновь выцветать до приглушённой монохромности старой чёрно-белой фотографии, не затрагивая только их двоих, но бесстрастно стирая краски на лицах и форме мёртвых бойцов рядом.
- Выкинешь что-либо подобное ещё раз – оставлю без руки, - так же негромко и легко произнёс он, будто бы продолжая ненароком прерванный разговор. Прозвучала не угроза, но спокойная констатация факта. Опасность оказаться подстреленным не воспринималась сколько-нибудь впечатляющей, но мимоходом дать понять, чем может быть чревато взятие на прицел безобидного чудака в полотняной пижаме,  всё же стоило.  Гавриилу попросту не нравилось, когда на него направляли оружие без чёткого желания убить.
- Стою. Доволен? –   ладони взметнулись вверх  в шутливой капитуляции, и уголки рта медленно приподнялись, придавая лицу не очень-то доброе, но искренне заинтересованное и даже весёлое выражение. Он не забыл ни развести руками, ни прибавить пару морщинок у по-прежнему сощуренных глаз, прежде чем вновь открыть рот.
- Хотя, говоря по правде, мне, как и тебе, стоило бы уже идти. Каждый в свою сторону, понимаешь? Здесь ты уже никому не сможешь помочь, -  Гавриил перевёл нечитаемый взгляд через плечо в сердце хамви  к недвижимым  фигурам на сиденьях и больше для себя, чем для невольного слушателя, твёрдо прибавил. -  Одного бывшего мертвеца для одной ночи более чем достаточно.

+2

6

Сначала Брэда предали руки: подчинившись всего одному слову, сказанному незнакомцем, безвольно выпустили винтовку, звука от падения которой на землю Брэд не услышал. Следующими были глаза: он несколько раз моргнул, но мир вокруг так и остался тускло-выцветшим, словно приближение незнакомца опустило вокруг них полупрозрачную стену, отгородив от остальных.
Незнакомец говорил со спокойной уверенностью, и у Брэда не возникло и тени сомнения в том, что он действительно способен выполнить свою угрозу — нет, не угрозу, предупреждение. Он запоздало осознал, что выстрел был сущей глупостью, но как бы то ни было, это сработало, и у Брэда появилась возможность выяснить, что произошло и какую роль во всём этом сыграл человек, который в иных обстоятельствах выглядел бы комично. Сейчас же, в окружении мертвецов, ещё совсем недавно бывших морпехами и боевиками, его вид не вызывал желания рассмеяться. Сказать по чести, его полное несоответствие обстановке было пугающим.
Как и мимика — Брэда ни на секунду не обмануло делано доброжелательное выражение лица незнакомца. Добра тот ему явно не желал, как, впрочем, и зла. Если бы Брэд соображал достаточно чётко, чтобы хоть как-то собрать мешанину своих мыслей и эмоций, он признал бы, что более всего незнакомец походил на естествоиспытателя, наблюдающего за муравьями в разрушенном муравейнике: без злобы или жалости, скорее, с любопытством.
Прежде чем ответить, Брэд наконец оглянулся и наткнулся на пустой взгляд мёртвых глаз Рэя Персона, такого же бесцветного, как и всё остальное. Из-под каски стекала тонкая струйка чёрной крови, одна рука всё ещё сжимала руль, второй Брэду не было видно. Тромбли на заднем сиденье привалился плечом к дверце, безмятежно улыбаясь половиной рта — второй половины, как и всего лица, у него не было. Здесь действительно ничего уже нельзя было поделать.
Незнакомец ждал, всё так же улыбаясь одними губами, в его глазах не было и тени улыбки. Брэд уцепил ручку непослушными пальцами, открыл дверцу и вышел из машины, поглядел на незнакомца сверху вниз — тот оказался гораздо ниже, чем казалось с сиденья хамви, но вблизи выглядел ничуть не менее опасным.
Значит, только я выжил, — медленно сказал Брэд.
Он окинул взглядом сгрудившиеся позади машины: хамви сбились в беспорядочную кучу, напоминающую не строгий порядок военной колонны, а стадо перепуганных овец, пытающихся сбежать от внезапно выскочивших на них волков. Кроме цветов, стена украла и звуки: Брэд слышал только самого себя и голос незнакомца — только голос, как будто тот не дышал или вообще не был живым. Или человеком. Или живым человеком.
Ремарку про бывшего мертвеца Брэд понял не сразу, слова тяжело падали во всё ещё затуманенное сознание, медленно опускались на самое дно рассудка и только потом обретали смысл. Смысл конкретно этих двух слов дошёл до Брэда, когда тот, ненадолго отвлёкшись от незнакомца, отошёл к стоящему сразу за ними второму хамви и посмотрел на разбитое лобовое стекло. Неаккуратное круглое отверстие красовалось прямо напротив головы водителя, и сквозь змеящиеся белые трещины Брэда было видно, что тот сидит в позе, похожей на позу мёртвого Персона. Слишком похожей, чтобы можно было надеяться на то, что исход боя был для этого водителя не таким, как для Персона. Тромбли. И, похоже, остального взвода. Кроме Брэда. Которого незнакомец назвал бывшим мертвецом — если он подразумевал именно его.
Брэд снова повернулся к незнакомцу и поглядел на него, нахмурившись.
Что ты имеешь в виду? — переспросил он.
Ответ Брэд уже знал, точнее, ощущал, он бродил где-то на задворках сознания, пока что не способный пробиться к той части мозга, которая ещё хоть как-то мыслила.

+2

7

Гавриил следил за чужими перемещениями молча, не пытаясь прокомментировать действия самой короткой репликой, - запоздало давал прийти в себя и свыкнуться с увиденным. Да уж, если на то пошло, попросту сориентироваться в случившемся. Вполне вероятно, то, как резко он выдернул смертного из забвения и попытался заставить сразу же действовать, никоим образом не походило на акт столь часто приписываемого ангелам милосердия. Гавриилу попросту не пришло в голову, что его наспех сотворённое чудо скорее походило на шоковую терапию и могло принести больше вреда, чем пользы. Или  вообще свести вложенные усилия на нет.
Самые сильные люди оставались до невозможности  хрупкими, при этом с поразительным, чаще досадным упрямством продолжали испытывать себя на прочность даже мысленно. Как будто нельзя просто успокоиться и подчиниться весьма разумному совету, что нужно сделать. Обязательно пытаться докопаться, почему, зачем, как  до этого дошло, есть ли другие варианты. Достойно похвалы, но безрассудно, крайне безрассудно.  Далеко не все ответы предназначены для того, чтобы быть услышанными. Человеческий разум же, пусть не столь редко случалось ему оказаться крепче тела, имел свой предел прочности.
Вот ещё хорошенький вопрос. «Что ты имеешь в виду». Им всегда нужно знать.
Услышав обращение, Гавриил отрицательно покачал головой. Уже без улыбки спокойно посмотрел в глаза.
- Не выжил никто, - ему не понадобилось выделять последнее слово, чтобы и без того недвусмысленная фраза прозвучала убедительно. К тому же… почему бы и нет?
Выразительно переведённый в сторону взгляд вперился в единственный, наверное, свободный от тел и груды железа участок неподалёку.  Чтобы там почти тут же, без предупреждения, будто сами собой замелькали отголоски только что увиденной со стороны бойни. Мёртвые, но чрезвычайно динамичные картинки. Хаотично вырванные куски из разрезанной киноплёнки – ничего цельного, но множество мелких деталей почти непроизвольно именно благодаря своему числу.
Бешеное вращение колёс на заносах. Ленивое, показанное в замедленной съёмке, парение пуль.  Яркие вспышки. Пальцы, лежащие на спусковых крючках так свободно, словно их владельцы вот-вот собирались сыграть на фортепиано лёгкую пьеску для разминки, а не пытались подстрелить себе подобных. Калейдоскоп лиц – с той и другой стороны, совершенно разных, но в то же время поразительно одинаковых. Наконец,  крупным планом – первый хамви в колонне. Ощетинившийся огнём и металлом, но безнадёжно запертый в ловушке.  Фигуры морпехов, замирающих внутри одним за другим.  И странно умиротворённое лицо того, кто теперь стоял рядом с ним. Не оставляющее никаких сомнений: мёртв, мертвее не бывает.
На последней жизнерадостной ноте ангел моргнул, вновь поворачиваясь к собеседнику, и пожал плечами.
- Как-то так. Ты погиб, а я вернул тебя обратно, - сообщил Гавриил, лукаво щурясь и продолжая внимательно наблюдать за реакцией со стороны. Тот хочет знать правду? Да, пожалуйста, пусть берёт.  Горстями. А вот сколько сможет унести – вопрос совершенно иной, до безобразия любопытный.
– Знаешь, этот ваш блаженный клирик-офицер, конечно, тот ещё козёл. Но кое в чём и ты был не совсем прав, - опущенная рука вытянулась назад, указывая на собственную тень. Светло-серый, едва заметный на земле силуэт вытянулся и исказился, добавляя к мягко очерченным складками одежды плечам почти двухметровый размах крыльев, лишь отдалённо напоминающих птичьи.  – Чушь может оказаться поблизости, неважно, веришь ли ты в неё или нет, Брэд Колберт.

+2

8

Больше всего это походило на мираж: как в пустыне на горизонте появляется зыбкое марево и принимает очертания то оазиса, то кораблей в море, то сказочного дворца. Только в отличие от миража, те картинки, которые незнакомец показывал Брэду, были отвратительно реальны, даже несмотря на замедленность действий. Брэд в молчаливом отупении смотрел, как один за другим гибнут морпехи — его сослуживцы, люди, за которых он нёс ответственность, которых он обязан был вывести живыми из любой передряги, даже ценой собственной жизни. Война есть война, солдаты на войне гибнут, и это естественно, но Брэд всегда стремился использовать даже самый крохотный шанс на то, чтобы эта естественная развязка наступила как можно позже. Для как можно меньшего количества солдат. Каждое ранение, каждая смерть для него значила личную несостоятельность. И вряд ли можно было считать утешением то, что в итоге он разделил общую участь.
Как минимум, потому что он-то стоял сейчас живой и относительно невредимый, если не считать внезапной предательской дрожи в пальцах. Брэд стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и сделал пару медленных глубоких вдохов, прежде чем снова заговорил — и голос его звучал, как и раньше, ровно и спокойно.
Я верю тебе.
Этого можно было, наверное, и не сообщать: вряд ли незнакомцу было дело до веры или неверия. Брэд просто обозначил, что одну стадию беседы они прошли, поставил некую вешку, от которой можно было двигаться дальше, к ещё более невероятному знанию.
Я должен тебя поблагодарить? — спросил он, переводя взгляд с застывшего в воздухе изображения мёртвого себя на лицо своего собеседника и сразу же ниже, на землю, где тень незнакомца вдруг зажила собственной жизнью.
Зачарованно разглядывая трансформации тени: она, казалось, парила над землёй, не так, как обычные тени, которые отбрасывают обычные предметы или люди, скорее, на какую-то долю дюйма возвышалась над рельефом, не касаясь поверхностей. Так же, как и сам незнакомец: он был тут, совершенно точно и очевидно, и в то же время выглядел так, словно на плохо обработанной фотографии, когда вырезанный силуэт накладывают на фон, не особо заботясь о том, чтобы хоть как-нибудь объединить. Хуже всего, что и себя сейчас Брэд чувствовал примерно так же.
Я никогда не считал религию чушью, — медленно сказал он, мельком глянув на незнакомца и убедившись, что сам он продолжает выглядеть как обычный человек, практически ничем не напоминая тень, протянувшуюся от его ног. — Я считал, что на войне ей не место. Видимо, я ошибался…
Брэд запнулся и добавил с еле заметной паузой:
…посланник.
Брэд ни на секунду не усомнился в своём здравом уме: он всегда слишком твёрдо стоял на ногах и слишком трезво мыслил, чтобы вдруг решить, что сходит с ума. Если что-то из происходящего выходило за рамки привычного, значит, следовало сначала разобраться, не является ли эта необычность мнимой.
Не являлась.
Значит, рамки просто оказались слишком узкими, и их следовало расширить: не очень-то удачное место и время, но и происходящее само по себе было не рядовым событием. Если быть точным, реальность Брэда трещала по швам, но он всё ещё держался, собирая в кулак остатки спокойствия и пытаясь подходить к делу как можно более рационально.
Чем я заслужил спасение? — спокойным голосом спросил он.
Брэд никогда не считал себя ни праведником, ни грешником, предпочитая не задумываться о том, что может ждать его после того, как он испустит последний вздох. Это только гражданские считают, что на войне не бывает атеистов. На самом деле здесь некогда думать о загробной жизни, благословении и Высшем мире — засыпая в обнимку со смертью и продирая глаза от её почти неощутимых поцелуев, меньше всего заботишься о том, что ждёт тебя после того как. Основной задачей становится не допустить этого самого «как».

+3

9

- О, да брось церемонии!  - внезапно развеселившийся Гавриил только легкомысленно махнул рукой, наотрез отказываясь принимать  «посланника». Наверное, ему стоило бы оценить сосредоточенную серьёзность, с которой к нему обращался на удивление спокойный, если учесть обстоятельства, человек.  Но разговор продолжался во многом с его же подачи, к логическому завершению пока не шёл, так что нелепо было оставаться безымянной фигурой. 
- Тебе, - он задумчиво смерил сержанта с ног до головы, что-то припоминая, - видимо, будет привычней звать меня «Гавриэль».
Когда фальшивым, используемым почти без передышки, личинам несть числа, как-то забываешь, что настоящее имя тоже имеет несколько версий,  и каждая из них несёт в себе что-то отличное от предыдущей. Право, судя по  упоминаниям на страницах священных книг можно подумать, будто на земле и небесах скитается небольшая толпа разных архангелов вместо одного. Гавриил, Габриэль, Гавриэль, Джибриль, Джабраэль...сколько там ещё. Сейчас он извлёк на свет слегка запылившийся в последние годы вариант – и тут же почувствовал, как просторный рукав  отягощает бремя слегка изогнутого, но без единого изъяна лезвия ножа. Прежний вестник превратился в собирателя душ праведников, стоило только представиться самым старым, иудейским прозванием.
Ведь, увы и ах, даже ему приходится соответствовать заранее прописанной роли. И менять таковую, если понадобится.
Ангелы. Слова, помыслы и стремления Господа, заключённые в ограниченную форму и предназначенные лишь для исполнения воли Его. Они всегда оставались чем-то большим, нежели тем, что могло объять ограниченное человеческое сознание. Однако – следует смотреть правде в глаза – и существовали исключительно благодаря людям. Удивительный по силе воздействия  и абсурдности парадокс: быть почти от самого сотворения мира и знать в то же время, что мог бы никогда не появиться,  если бы в один прекрасный момент жалкая горстка смертных созданий не приняла твоё существование за непререкаемую истину. Сколько мелких языческих божков исчезло за последние столетия, стоило памяти о них исчезнуть с последними почитателями? Кому из них удастся устоять, лишившись даже сомневающихся и вконец разочаровавшихся верующих?  
- Религии – да, - без колебаний кивнул он, соглашаясь. – Молитвы здесь звучат чаще, чем можно предположить, но в них вместо разговора с Создателем выходит слепое блуждание в потёмках и звериный вой. Этот шум не прекращается ни днём, ни ночью.
Сухое пренебрежение заскрипело на зубах мелким песком, увязло на языке и сделало речь подчёркнуто бесстрастной. Что с того, что за каждым таким отчётливо слышимым воплем стоит страдание и чьё-то лицо, обращённое к небу в поиске последней надежды? Почти все они вспоминали о Боге в самый последний момент, уповая на чудо. Но чудеса не расходный товар, чтобы разбрасываться ими так запросто и часто. Редкая, драгоценная милость, которую ещё нужно заслужить. Или нет. Последняя мысль заставила его улыбнуться шире.
– Но мы. Где, по-твоему, должны находиться мы? – Гавриил только чуть-чуть вздёрнул бровь, придавая взгляду заинтригованно-скучающий оттенок. - В тихих закоулках храмов? Рядом с блаженными богомольцами? К чему, скажи на милость, ангельское присутствие  там, где оно почти не требуется? А здесь так много работы…
Размашистый, но плавный жест рукой, пожалуй, не лишённый некоторой нарочитой театральности, обвёл панораму окрестностей широким полукругом. Ни одному из мало-мальски мыслящих участников теперешней заварушки не нужно объяснять значение простых слов и опасность балансирования на грани. Этим же утром где-нибудь в другом месте вновь погибнут люди: с той или другой стороны.
- Да ничем, - безмятежно пожал плечами Гавриил. – Личный произвол, если хочешь знать. Прихоть. Каприз. Надоело довольствоваться ролью зрителя, понимаешь? Не путай только с непостижимым Божьим промыслом, хотя чаще всего это и делают.
Уже с серьёзным лицом он вернулся к покинутому Колбертом хамви, вновь заглянул внутрь и побарабанил пальцами по дверце, не отрывая пустого взгляда от скособочившихся, но пока лишь отчасти тронутых тенью смерти бойцов.
- Каждый из твоих людей мог оказаться на твоём месте. Или кто-то из тех, кого сегодня удалось убить вам. Им всего лишь не повезло. Считай, что вытянул золотой билет и не упусти возможность им воспользоваться. Или же… - ангел скосил прищуренные глаза в сторону, - хочешь вновь к ним присоединиться? Мне уже кажется, что осуществить это будет куда проще, чем заставить тебя покинуть опасный участок и не подставляться под следующую пулю.

+2

10

Какая ирония — быть спасённым ангелом смерти, тем, кому назначено собирать души и помогать им покинуть земную юдоль, а не избегать своей участи. Брэд даже нашёл в себе силы криво усмехнуться, хотя руки начинали дрожать всё сильнее по мере того, как понимание происходящего становилось яснее и отчётливее. Привычка докапываться до сути, раскладывать всё по полочкам и выискивать все причинно-следственные связи сослужила Брэду в этой ситуации очень плохую службу: будь он настоящим верующим, он бы просто принял случившееся, возблагодарил Б-га и отправился подальше отсюда как можно быстрее — как и советовал ему ангел.
Брэд верующим не был, и потому разговор с ангелом был ему одновременно необходим и мучителен.
То, что ты сделал со мной, не очень-то похоже на твою обычную работу, Гавриэль, — тяжело сказал он без тени смирения или благодарности.
Любой намёк на это был беспощадно сметён последними словами ангела, вызвавшими у Брэда одновременно тоску и злость. Он не просил этого золотого билета! Ему, готовому отдать жизнь за каждого из своих морпехов, всегда ставившему на первое место выживание своего взвода и в последнюю очередь задумывавшемуся о собственном, и в страшном сне не могла присниться такая… милость.
Хорошо, — после этого слова голос Брэда неожиданно сорвался, и он покашлял сухим горлом, прежде чем смог продолжать, но всё равно дальше получалось сипло и безэмоционально — ещё более безэмоционально, чем обычно говорил Брэд, хотя как раз сейчас чувства переполняли его настолько, что, казалось, ещё немного, и хлынут через край: безумная смесь горя, ярости и горечи.
Только радости от спасения в этой смеси не было.
Я больше не спрашиваю, почему именно я, — сипло сказал Брэд, глядя на ангела в упор, почти обвиняюще. — Почему только я?
Он выделил это «только» настолько сильно, насколько получилось.
Все они, — Брэд мотнул головой назад, не отводя взгляда от ангела, — заслуживают спасения не меньше, чем я. И если уж начал что-то делать, так доводи до конца, какой смысл ограничиваться полумерами? Тебе точно так же не составит никакого труда оживить всех морпехов здесь.
Брэд знал, что практически идёт по лезвию бритвы, наседая на ангела. Повторной смерти он не боялся, ни от ножа посланника, ни — что было гораздо более вероятно — от рук иракцев, которые наверняка должны были скоро здесь объявиться. Недаром ангел так настойчиво предлагал Брэду убираться отсюда. Гораздо сильнее страха смерти было чувство несправедливости: почему он? Обычно люди задают этот вопрос в диаметрально противоположных ситуациях, когда именно на них сыпятся несчастья, а не когда им удаётся спастись чудом — именно чудом. В таких случаях принято падать на колени и возносить хвалу небесам, а потом уже, много после, когда радость от спасения проходит, задумываться о том, как же жить дальше. Как продолжать существовать, ходить по земле, дышать, пить, есть, зная, что всем этим обязан мимолётной прихоти ангела, слепой случайности. Зная, что, возможно, занимаешь место кого-то другого, который провинился только тем, что не попался в нужный момент на глаза тому, кто был в силах вернуть его к жизни.
Злость схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив в душе Брэда опустошённость — бездонную, тёмную, немедленно начавшую заполняться тоскливой обречённостью. Брэд понимал, что ангел не станет воскрешать больше никого — если бы он мог или, что точнее, хотел, сделал бы это сразу.

+2

11

Если бы ему когда-нибудь предложили позаимствовать любое человеческое качество на выбор, Гавриил без колебаний указал бы на способность удивляться.  Да что там указал, вцепился бы обеими руками и зубами в придачу. Ибо чего стоит  набившая всем оскомину свобода выбора? В конце концов, он сам доказал, что  лишённые этой сомнительной благодати способны создать иллюзию независимости и упиваться ею столько, сколько взбредёт в голову.
Куда ценнее, ярче и привлекательней для блудного архангела казалась возможность видеть необычное в тривиальном.  В реакции людей на своё появление и поступки, к примеру. В том, что заглянувший за границу дозволенного обычный, прежде непосвящённый человек в кои-то веки не отпрянул от него с криком.  Не (что было бы в разы гаже) возблагодарил посланца за чудо и тут же обратился в религию  –  какую угодно, лишь бы спрыснуть спасение долей светло горящего фанатизма и наивной верой в свою якобы богоизбранность. Не отгородился от реальности выдумками о плоде больного воображения. Попросту принял случившееся  как факт, к тому же без малейшего намёка на благоговение. И если бы Гавриилу, в его спонтанной тяге к «земной нормальности», дали право решать за себя, он с удовольствием назвал бы поведение Колберта поразительным. Не так уж часто приходится видеть столь откровенное пренебрежение очевидной, в общем-то, угрозой и слышать металлические нотки укора в собственный адрес.
Отстранённый  интерес в карих глазах заиграл новыми, почти живыми красками. Неужели его действительно отчитывают? По-настоящему и взаправду? В самом-самом деле? Звучит почти захватывающе.
- Внеслужебное использование должностных полномочий, - хмыкнул ангел с плутоватой усмешкой. За время пребывания здесь, внизу, Гавриил научился копировать человеческую мимику достаточно достоверно, чтобы та выглядела естественно  и непринуждённо. Но обманываться тем, что именно эта видимость подвигла сержанта на настойчивые  расспросы, ни в коем случае не стоило. Как и сомневаться в том, что, окажись на месте якобы человека говорящий огненный столп, к нему обратились бы с тем же вызовом. Колберт держался и вёл себя так, будто был уверен в собственном праве вот-вот ввязаться в новую битву – на этот раз с единственным противником, но априори безнадёжную. 
Зачем?  Ради подчинённых? Ради себя самого? Что он видит  – бесстрашие, граничащее с глупостью, или нечто иное, возможно, куда большее? Вопрос, которым Гавриил почти коснулся чужого сознания, отодвинулся прочь в последний момент. Прочесть нужные мысли при желании не составило бы труда, куда сложнее оказалось бы  понять их в чистом виде.  Подчас самые ясные человеческие мотивы казались ему совершеннейшей бессмыслицей и чаще раздражали, чем интриговали. На этот раз обоим участникам повезло чуть больше: ангел  захотел узнать, прежде чем отказаться выполнять странное требование. А человек получил ещё одну короткую отсрочку, которую и не заметит вовсе.
- Потому что смерть для них - лучший выход, - Гавриил повернулся к собеседнику и ответил таким же прямым пристальным взглядом, не позволяя опустить глаза. – Я покажу тебе.
И бесцветная выхолощенная ирреальность вокруг взорвалась без предупреждения.

***
Ад  Гарольда Тромбли смердит свернувшейся кровью, жжёным порохом и кисло-сладким душком отчаянного страха. Он пышет жаром нагретого металла и обжигает холодом стали под исполосованной щекой. В нём не смолкает стрёкот пулемётов  и хриплый собачий лай. Невозможно ничего разглядеть, но ясно, что даже если рядом никого нет, кто-то может появиться в любой момент и напасть со спины. Так много опасностей и никак не двинуться в атаку самому, прежде чем «они» окончательно потеряют терпение и придут убить его.
Ад бывшего капрала Тромбли слишком большой для  исхудавшего человека в больничной робе, сжавшегося на койке тюремной психиатрической клиники. А могила его  жены слишком темна для легкомысленного двадцатилетнего создания с прежде жизнерадостной улыбкой.
- Война для него не закончится до самой смерти. Одна беда, врагов после суда вокруг поубавилось, - тихо проговаривает Гавриил, заботясь, чтобы каждое слово оказалось услышанным. -  Он проживёт ещё много лет. Здесь. Даже не осознав, что натворил.

Рай Рэя Персона зыбок и ненадёжен, как предутренний туман, как рисовая бумага, которую можно прорвать одним неосторожным прикосновением.  Он вырвиглазно, кислотно ярок, липок а ощупь  и невыносимо прекрасен – конечно только для тех, кто знает толк в таких штуках. За несколько лет рай успел подрастерять былое великолепие и наполниться далеко не светлыми,  пугающими образами, но ведь нельзя ожидать, чтобы матёрому наркоману со стажем хватало той же дозы, что и сопливому новичку.  Ему же не грех накатить чуть больше – и ещё, ещё немного, чтобы не открывать глаза хотя бы до следующего дня.
- Сейчас ему двадцать семь, и до утра он уже не доживёт. Передозировка. Кстати, всё произойдёт прямо сейчас.

В чистилище Антонио Эсперы невыносимо холодно, несмотря на раскалённый электрический камин.  В полупустой комнатке дешёвой съёмной квартиры безраздельно царит стойкий алкогольный дух  и вонь его любимых Свишер Свит. Давно не мытый пол усыпан густым слоем пепла, а стены обклеены семейными фотографиями без рамок. Среди снимков нет ни одного сравнительно недавнего, а последний сделан едва ли не четыре года назад.
- Отделается разводом и правом видеть дочь один раз в месяц при свидетелях. Потеряет работу, самоуважение и желание бороться.  По сравнению с другими не так плохо, верно?

Они с Колбертом сразу повсюду. Перед бьющимся  в припадке Тромбли. Рядом с Персоном, уродующим и без того исколотые вены на ногах с уродливой блаженной ухмылкой. У могильного камня с совсем ещё свежей надписью и пожухлым букетом цветов в углу кладбища. За спиной гнущегося под тяжестью одиноких лет, постепенно спивающегося Эсперы.
Чтобы утянуть за собой дальше и глубже, Гавриил небрежно раздирает чужой разум  в мелкие клочья, оставляя обрывки в каждом новом измерении, в каждой вариации будущего выживших после Ирака морпехов. Показывает худшие из вероятностей, не отходит ни на шаг и неустанно напоминает.
«Посмотри на него. А теперь на него. И на него. Смотри!  Это почти реально. Это так возможно. Каждый из них придёт к бездне собственным путём. Разве я не прав, говоря, что им лучше закончить здесь?»

+4

12

Брэда трясло. Дрожь эта вряд ли была заметна снаружи, она начиналась где-то глубоко внутри его тела и заканчивалась в самых кончиках пальцев, которые Брэд сжимал и разжимал, с каждым разом всё глубже впиваясь ногтями в ладони.
Хуже всего было понимать, что ангел прав: у каждого из его парней судьба могла бы сложиться именно так, как он показывал сейчас Брэду. Уж ему-то было не знать, насколько тяжело после войны возвращаться в обычную жизнь, со всеми её сложностями. На войне проще: либо убиваешь ты, либо убивают тебя. Здесь нет места этике в том, гражданском её понимании, из-за которой люди спиваются, убивают себя наркотиками или токсическими взаимоотношениями. Смерть на войне чище.
Но от этого она не становится менее смертью.
Ты врёшь, — голос Брэда снова сорвался, и он уже не пытался с ним совладать. — Ты только что сказал, что мне просто повезло. Ты не знал их будущего в тот момент, когда решил спасти меня.
Каждое новое «ты» Брэд произносил с большим нажимом, словно забивал гвозди в стену — или крышку гроба. Вот только чьим этот гроб должен был быть?
Калейдоскоп лиц замер перед глазами. Брэд видел одновременно всех: уродливо исковерканных, практически не похожих на тех парней, которых Брэд знал. И одновременно страшно, ужасающе похожих. Это было больно. Это было почти невыносимо больно: видеть, как знакомые черты искажаются под действием чувств и эмоций, несовместимых с простым и понятным военным бытием. Жизнь на войне естественнее.
Но от этого она не становится более жизнью.
Ты не можешь утверждать со всей уверенностью, что именно так они бы закончили, — сам себе не веря, выдавил Брэд.
Всё, что он говорил сейчас, было сущей глупостью, он и сам это понимал. Как ангел может чего-то не знать? Как ангел может быть не уверен в своей правоте? Это чисто человеческая особенность: и слабость, и сила. Не зная будущего, гораздо легче верить в то, что оно может быть лучше, чем настоящее. И веря в это, намного проще сделать его именно таким, обмануть фатум. Изменить предначертанное.
Выторговать у высших сил право на ещё одну попытку.
Всё можно изменить, — негромко сказал Брэд, буквально заставляя себя расслабить судорожно сжатые руки и роняя их вдоль тела. — Теперь, когда я видел, чем могут кончиться их жизни, я мог бы…
Он запнулся.
Новое чувство было почти болезненным. Яркая, ослепляющая вспышка безнадёжной надежды — именно так. Надежды, настолько невероятной, что никто не стал бы даже задумываться над тем, что она могла бы стать реальностью. Точнее, мало кто.
Брэд жадно взглянул в лицо ангела, глядевшего на него с непонятным выражением: то ли заинтересованным, то ли удивлённым.
Я не всесилен, — рвущимся голосом сказал Брэд, — в отличие от тебя. Я не ангел, я обычный человек. Но я мог бы…
Он сглотнул, медленно выдохнул и прикрыл глаза, успокаивая бешено колотившееся сердце. И, не открывая глаз, быстро, пока его не успел перебить ангел или пока он сам не остановился, испугавшись собственной наглости, проговорил почти без пауз:
Я мог бы попробовать сделать так, чтобы этого с ними не случилось. Чтобы они прожили свою жизнь достойно. Дай им шанс. Так же, как дал его мне.
Тишина после его слов не стала глубже, чем до этого, они и так словно находились под огромным стеклянным колпаком, единственными звуками где были слова Брэда и ангела, да его, Брэда тяжёлое дыхание. Но всё равно Брэду показалось, что она давит на его уши, как будто он разом нырнул на большую глубину, бросив вызов самой природе. Сунувшись туда, куда людям вход заказан. Надежда на войне сильнее.
Но от этого она не становится…

+2

13

Он слушает с бесстрастным лицом.  Наблюдает, как от недоверия и боли через осознание правды его временный подопечный приходит к отчаянной смелости человека, которому уже нечего терять, и начинает торговаться, хотя прекрасно знает: нечего предложить взамен, кроме призрачной надежды на спасение душ, которые только предстоит освободить из пут смерти. Если, конечно, сделка состоится. Всё довольно предсказуемо и совершенно нормально.  Раз уж Колберт не сдался и решил идти до конца, Гавриилу не стоит удивляться, если тому придёт в голову сменить тактику. Но и предложить ему по-прежнему совершенно нечего.
- Это тебе понадобилась причина. Тебя не устроило простейшее объяснение. И ты потребовал ответов на вопросы, которые не стоило задавать, - вторит ангел в тон обвинениям. Отвечает небрежным ударом на каждый укол, притом настолько безболезненный, что его можно было бы спокойно проигнорировать. Так что же не позволяет закрыть глаза и быть хоть немного снисходительней?  – Но можешь быть уверен, я не лгу.
«Не теперь»
- Всё виденное тобой могло бы с ними произойти, останься они в живых. Может быть, исход оказался бы лучше. Может быть, хуже. Это – вероятней всего.
Дальше –  больше. Гавриил не может удержаться от кривой невесёлой ухмылки, которая тут же переходит в едва заметную гримасу, искажающую лицо подобно надгробной маске.
- Ты так легко принимаешь на себя ношу, о настоящей тяжести которой и не подозреваешь, - плевать, что слова явственно звучат как «Ты слишком много на себя берёшь». Наоборот, Гавриил добивается именно этого. Любую, даже вызывающую уважение, дерзость нельзя оставлять без внимания.
- Ты не всесилен. Но и я не Он, - Гавриил медленно возводит задумчивый взгляд к небу, одновременно показывая человеку, кого имеет в виду, и высматривая какой-нибудь указующий знак. Искать Бога где-то над верхними слоями атмосферы так же глупо, как и утверждать, что у Него вообще есть место обитания. Отец находится везде. Его присутствие растворено в окутывающем их воздухе, отражается в зрачках голубых глаз напротив, заставляет каждую клетку земного тела трепетать в осознании радости бытия, а дух наполняет то предельной тревогой, то неземным спокойствием. Он – сама жизнь и даже здесь не оставляет их в одиночестве.
Гавриилу проще, чем смертному, он знает об этом наверняка, но архангел всё равно по-прежнему смотрит в небо, надеясь отыскать подсказку – хоть что-нибудь свидетельствующее о том, что Господь обратил к ним свой слух и следит за разворачивающейся у моста трагедией. Ему бы сейчас заметить намёк, любой, самый незначительный и противоречивый.  Получить простое разрешение переступить границы дозволенного дальше и глубже, чем уже решился не самый послушный и смирный из сыновей. Одно дело оживить кого-то из погибших, поддавшись минутному капризу, другое – позволить себе быть сострадательным к людям, которые того заслуживают не меньше, чем остальные. У Гавриила есть право отнимать жизнь,  никто не упрекнёт его в небрежном выполнении обязательств, но нет разрешения  распоряжаться ею по собственному усмотрению. И уж тем более наделять таким правом кого-либо ещё.
Гавриил может спросить, но никто не обязан ему отвечать.  Никто не обязан даже слушать. Наверное, поэтому его вопрошающий взгляд так и не находит ничего, чем ангел смог бы руководствоваться, прими он решение всё-таки откликнуться на просьбу сержанта.
Бог не слышит. Или просто не хочет слышать.
- Люди слишком самонадеянны. Безрассудны, - его голос звучит музыкой иных сфер, переливается оттенками отстранённого удивления и восхищения. Как объяснить человеку перед ним, насколько длинную дорогу пришлось пройти беглецу с небес, чтобы проникнуться уважением ко всему роду Адама? Как донести до него, что он, Гавриил, слышит и почти понимает его слова? И как после этого заставить понять, что просьба по-прежнему невыполнима?
- Кто ещё нуждается в этом шансе? – ангел смотрит прямо перед собой, не моргая и – какой нелепой расточительностью отдаёт полная мимикрия под человека  – не дыша.  – Только твои солдаты? Или ты сам? Я вернул тебе жизнь, но её оказалось мало?
Гавриилу не нужно устраивать новое представление. Всего-то и требуется сущая мелочь: сломать хрупкую плотину, преграждающую лавину воспоминания об иных местах и других сослуживцах. Тех, с кем Колберту пришлось прощаться, глядя в открытую могилу, или  не удалось проститься  вовсе.
- Не получилось тогда, думаешь, выйдет сейчас?
Лица. Не их, только сержанта окружают лица знакомых и друзей. Всех, за чью жизнь он так или иначе нёс ответственность, часто взваливая её на себя самостоятельно и прочно, как дополнительный, но естественный груз, грузом отнюдь не считающийся.
- Люди вокруг тебя умирают, Брэд Колберт, не пора ли смириться и принять это?

+2

14

Fetch me the spirit, the son, and the father.
Люди вокруг тебя умирают, Брэд Колберт, не пора ли смириться и принять это?
Люди вокруг тебя…
Брэд вскинул руки к голове, сжимая виски, до боли, как сжимают арбуз, проверяя его спелость, изо всех сил, так, чтобы корочка наконец поддалась и с отчётливым треском раздалась извилистой трещиной, выпуская наружу сочную мякоть.
Он с ужасающей ясностью понял, почему вид умирающих друзей — умерших на самом деле, несколько часов назад, здесь, на этой проклятой земле, или умирающих в неслучившемся будущем, которое ему показал Гавриэль — был для него настолько болезненным.
Неважно, от чего они умирали — он чувствовал себя ответственным за каждую эту смерть, какой бы она ни была.
…умирают, Брэд Колберт…
Он никогда не боялся смерти, ни своей, ни чужой. Он принимал её, как нечто столь же естественное, как и любая другая часть человеческого существования: и точно так же был твёрдо уверен, что она не может быть неизбежной. Он всегда считал, что справиться можно с чем угодно, было бы достаточно сил и упорства, достаточно уверенности и знаний, достаточно желания. Он никогда не задумывался над тем, что далеко не все его усилия по сохранению чужих жизней увенчивались успехом.
Люди умирали.
По его ли вине, по своей — сейчас Брэд как нельзя более отчётливо понимал, что в каждой этой смерти виновен был он сам. Не потому, что был её причиной или что не смог её предотвратить — потому что считал себя способным на это. Он сам взял на себя ответственность за чужие жизни и смерти, за чужую судьбу, сам дал себе право на это, забыв о том, что такое право может дать только Б-г.
Его никто не просил и не заставлял.
И именно поэтому он был виновен.
…не пора ли смириться…
Ангел был прав — Брэд всегда брал на себя слишком много, заносчиво полагал, что он способен справиться не только со своей жизнью, но и с жизнями окружающих его людей. Тех, которые были ему дороги. Тех, за которых он принимал ответственность, зачастую— практически всегда — не спрашивая ни у кого, дозволено ли это ему. Он не был всесилен, но ошибочно полагал себя таковым, считая, что вправе распоряжаться чужими судьбами — полагая, что таким образом он просто оберегает их. Отказывая другим в праве действовать по своему усмотрению. Отказывая другим в праве жить так, как им было удобнее, пусть это шло вразрез с убеждениями его самого. Отказывая другим в праве умереть тогда, когда это было, казалось, неизбежно. Отказывая Б-гу — судьбе, фатуму, да какая разница, как это называть — в праве быть именно тем, чем она, эта сущность, будь она существующей или нет, разумной или нет, доброй или нет, на самом деле являлась. Забирая себе её роль и обязанности. Ошибочно полагая себя способным эти обязанности выполнять.
…и принять это?
В который раз уже за весь этот вроде бы короткий, но в то же время такой долгий, невыносимо долгий, практически бесконечный разговор тело предало Брэда. На этот раз это были колени. Брэда словно кто-то ударил по ногам, лишая возможности стоять прямо, он практически рухнул на землю, наклоняя голову и глядя вниз почти невидящими, сухими глазами.

+2

15

Призраки  памяти всё ещё витают вокруг Колберта, сжимают кольцо строя плотнее, но продолжают безмолвствовать. Всего лишь наброски фигур на полупрозрачной кальке, вырванные из небытия насильно и имеющие отношение к настоящим бойцам лишь в той мере, в которой могло позволить несовершенное человеческое представление о ближнем; обманчиво живые, но плоские, присыпанные пеплом образы. Здесь, в мёртвом уголке земли  в присутствии ангела смерти их контуры проступают ярче только затем, чтобы быстрее угаснуть и постепенно исчезнуть вовсе. Очень скоро Брэд Колберт останется  со своей болью в полном одиночестве.
Гавриил всё ещё стоит рядом, но уже не имеет отношения к происходящему, его будто бы здесь уже вовсе нет. Последняя реплика произнесена, завершающий удар нанесён — и не его, архангела, дело, справится лисо своим новоприобретённым пониманием или сломается под его грузом человек. Умножая знания, умножаешь печаль... Гавриил выше упрёков в жестокости или голоса совести именно потому, что ждал Его, не услышал и принял на себя столько ответственности, сколько смог. Можно быть сколь угодно уверенным или сомневающимся в правильности совершённого: решать, чем обернутся сумерки души  сержанта не архангелу. И, раз уж Отец — как всегда! - не помешал вмешаться, то и не Ему.
Гавриил задумчиво наклоняет голову и в последний раз смотрит на коленопреклонённого человека перед собой.
«Я дважды предлагал тебе уйти».
В первый раз смирившись со смертью взвода и не задавая лишних вопросов, во второй — выбрав лёгкую смерть от чужой руки, уплатив эту цену за право присоединиться к остальным.
Но Колберт выбрал третье. Сейчас он меньше всего походил на выигравшего в споре с небесами, но так ли оно на самом деле?
«Решать не мне и не Ему».
Развернувшиеся в сторону сандалии негромко скрипят подошвой о случайный камешек, и это простое движение возвращает окружающему миру звуки, запах и цвета, пусть приглушённые, но зато вполне нормальные.
Не произнеся ни слова, архангел поворачивается к морпеху спиной и медленно двигается прочь, с каждым шагом выцветая из здешнего слоя реальности. Если возникнет необходимость, он вернётся и закончит начатое. Пожнёт именно эту душу собственной рукой — в знак заслуженного уважения. А до поры память о сержанте Колберте небрежно откладывается в самый дальний ящик сознания и почти перестаёт существовать.  Гавриилу не под силу держать при себе вечно яркие воспоминания обо всех людях, когда-либо встретившихся ему на пути. Даже ангелам свойственно сгорать, если не соблюдать осторожность.
«Своей жизнью ты по-прежнему распоряжаешься сам»

+1


Вы здесь » CROSSGATE » - потаенные воспоминания » Бог не слышит


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC