К ВАШИМ УСЛУГАМ:
МагОхотникКоммандерКопБандит
ВАЖНО:
• ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ! •
Рейтинг форумов Forum-top.ru

CROSSGATE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » CROSSGATE » - потаенные воспоминания » waking up to ash and dust


waking up to ash and dust

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

WAKING UP TO ASH AND DUST
http://sa.uploads.ru/EM9Qc.gif
[the normal heart] vs. [mass effect 3]


Никогда - понятие растяжимое. Если ты попал на двести лет вперед и первое, что тебя встретило в разрушенном городе твоей былой жизни, это знакомое до боли лицо давно похороненного человека? Если ты проснулся однажды и вокруг все уже было похоже на ад, и кто-то настойчиво вытаскивал иглы у тебя из-под кожи? Никогда не сдаваться, никогда не переставать верить - как и зачем, если мир вокруг напоминает жестокий фильм про апокалипсис, только тебе в нем придется жить, а не незадачливым героям. Почему ты думаешь, что можешь не сойти с ума.

участники: Ned Weeks + John Shepard
время: год после смерти Феликса ---> третий месяц после финальной битвы за Землю
место действия: бывший Нью Йорк, поселение недалеко от Сентрал Парка
предупреждения: возможен рейтинг, упоминание массовой резни и тем смерти, и проч.

0

2

Умирать легко. Пока где-то разрываются снаряды и плавятся части гигантских жуков из глубин космоса, достаточно просто закрыть глаза, чтобы перестать видеть и чувствовать, чтобы ознобом покрылось изувеченное и измученное тело, и все погрузилось в пустоту. Умирать легко ради чего-то и кого-то, твердо зная, что ты сделал все, что было в твоих силах и сверх того - вдохнуть последний глоток прогорклого воздуха вместе с жаром, дать ему замереть, не успев дойти до легких.

Все кончилось, героям умирать положено. Порядочным, по крайней мере.

Видимо, ты не из их числа.

*
Первое, что регистрируется - это запах, ни на что не похожий, механический и синтетический, он забивает все остальное, выдергивает из забытья. Так пахнут полигоны и стрельбища в военных школах, и на секунду ты уже готов подумать, будто тебя вырубило прямо посреди занятия, вот только огонь - огонь-то тут при чем.

Звуки обрушиваются позже, когда ты уже вытащил себя из какой-то дореволюционной капсулы и заставил ковылять по коридору, заполненному дымом. Рев пожара позади, шипение железа, крики, немногочисленные, но душераздирающие. Задеваешь трубками, тянущимися из рук, оборванными, висящими безвольно почти до пола, двери на ярко-зеленых замках, и к голосам примешивается твой собственный, хрипло сдерживающий реакцию на неожиданную боль. Надо выбираться, пока все это здание не сложилось под натиском пламени, словно игрушечная модель дома из редкого нынче картона. Пока есть силы и воля переставлять непослушные конечности по твердой земле.

Зрение, кажется, запаздывает. Смотришь и видишь Землю - покореженные здания и разрушенный фирменный вид города, обугленные трупы вокруг лаборатории, и дальше - разлагающиеся прямо в форменных одеждах Альянса Систем. Смотришь и не можешь поверить в то, что видишь, в груды мусора и раздробленного стекла, в противную черную жидкость, падающую с неба вперемешку с серыми хлопьями. Кажется, теперь так выглядит снег и дождь в одном флаконе. Капли вязкие, заползают за шиворот, горячо стекают по лицу, забивают глаза - так, чтобы было невозможно совсем увидеть, поверить, понять.  В подкорку вместе с адреналином чувство де жа вю , инстинктивный побег, непослушными пальцами оцарапывая стены на уровне мигающих стрелок эвакуации, делая шаг вперед. Ты почему-то ожидаешь невесомость, и ледяной космос прямо между глаз, а слышишь сквозь утробный гул разгулявшейся катастрофы только одно.

Добро пожаловать в Нью-Йорк, Джонни-бой.

Подкашиваются колени, и ты по капле сходишь с ума.

Этот город пуст, и тебя встречает только тишина, настолько оглушающая, что звук дыхания, кажется, сейчас вызовет самого дьявола своей безумной громкостью. Приходится долго привыкать, что куда бы ни свернул, будет одна картина с очередными колоннами, столбами и светофорами в неестественных позах. Что, пока ты спал, разыгрался апокалипсис? Слышишь взрыв неподалеку и машинально прячешься за угол, практически сползая по стеночке на мокрый тротуар от стремительного движения.

Что, черт возьми, происходит.

*
Его зовут Нэд, Нэд Уикс, и он советует тебе успокоиться. Его руки неестественно дрожат, слишком сильно для доктора или даже просто рядового солдата, и ты отстраненно отмечаешь, что, видимо, твои дела плохи. Боль выводит из оцепенения своей внезапностью, и остается только вжиматься лбом в кусок мокрого дорожного покрытия под головой, стискивая зубы. Чьи-то руки вытаскивают куски металла из твоих, те самые провода переплетенные с иглами, забитые в толстые полупрозрачные трубки. Невыносимо, и наверняка будет много крови, но этот Нэд, должно быть, знает, что делает, или не совсем - неосторожные движения и слишком мало прикладывает силы.

- Хватит, остановись... - выдаешь, наконец, после дюжины его попыток совладать со всей этой хренью.

Цепляешься за него, чтобы выпрямиться, морщась на растекающуюся прямо к сердцу боль, рывком дергаешь оставшиеся контакты, стараясь не смотреть особо на оставленные ими дыры в коже, тут же начавшие кровоточить. Везучий, ничего не скажешь.

А он все говорит и говорит.

Не сразу замечаешь голос, не сразу понимаешь речь, но "все будет хорошо" звонко отдается в голове. Наивный какой, оказывается, - думаешь, борясь с желанием рассмеяться. Странный странный Нэд Уикс.

- Спасибо.. - непослушными губами перебиваешь, даже не пытаясь уползти подальше от этого незнакомого человека, вытаскивающего метры проводов у тебя из под кожи. Прикрываешь глаза, чтобы не видеть его лица, испуганного и растерянного.

Тебе, к сожалению, больше нечего ему сказать.

Ты не помнишь, кто ты, и как тебя могли бы звать в той жизни. Почему-то очень сложно все собрать в одно целое в голове. Почему-то не получается увидеть в воспоминаниях глаза отца или даже свое собственное отражение. Почему-то детство не пестрит ничем, кроме самого факта, что оно было на военных кораблях, в каютах, напоминающих коробку из-под обуви. Тебя дергают вверх и ты стискиваешь зубы снова, стараясь удержаться на ватных ногах. Тело нынче предатель по всем статьям.

Так неправильно, все это. Так не бывает, и от усилий вспомнить у тебя начинает раскалываться голова. Этот Нэд, Нэд Уикс все еще смотрит на тебя, огромными глазами с коричневой радужкой - она выделяется во всей этой серости вокруг своей яркостью и беспокойством, и ты заставляешь себя разлепить губы:

- Джон. Кажется, меня зовут Джон.

+2

3

Вместо 42й улицы ряд сюрреалистичных, покореженных остовов зданий с россыпью битого в крошку стекла подле. В какую-то жалкую, лопнувшую в пространстве, секунду все так изменилось, запахло иначе, потекло по лицу. Отняв невольно прикрывшие рот руки от лица, он посмотрел на них, фиксируя себя, ощущая. Пальцы были вымазаны чем-то липким, с вкраплениями твердых частиц серого цвета. Он, определенно, все еще жив, определенно не под кайфом и не пьян, не отстранен от реальности любыми иными способами, но что-то пошло не так в его подутреннем мучении, когда взвывая в так и не проданной квартире его вены выкручивала ломка, а в районе сердца пара – тройка тромбов встали поперек тока. Нью-Йорк никогда не успокаивал его, напротив, провоцировал на движение, на избавление и перерождение, но когда умираешь тоже, оставляя свою телесную оболочку бродить под перистым небом, перерождение уже не возможно. Он ведь шел на пирс, он шел вдохнуть тухлой влажности, спугивая чаек со свай.

Как могло все так измениться?

Оступаясь на каждом шагу, поскальзываясь на неизвестных ему предметах, изувеченных, брошенных, Уикс искал хоть кого-нибудь, молясь мысленно о возможности услышать объяснение, но кроме запаха гари и гниющей плоти, оседающего на останки домов, рекламных вывесок, транспорта, вокруг пустота и тишина. Спазм скрутил легкие, и пришлось остановиться, взглядом только на свои ботинки, опираясь на колени дрожащими руками. Кашель, мучительный, взрывался в этой тишине, откатываясь эхом за перекресток, ставший братской могилой. Даже не могилой, а..  Трупы, много трупов в неизвестной ему форме и в гражданском, ломанные позы, обугленные, разорванные на части, уже почти порядком сгнившие. Женщины, дети, старики.. и много мужчин в форме. Кто их стаскивал сюда, и зачем? Почему они умерли? Нэда стошнило. Остатки сознания цеплялись лишь за необходимость во что бы то ни стало найти хоть кого-то живого, знакомого. Перебирая в голове адреса, он двигался пока только по прямой, среди мусора, останков откуда-то взявшихся животных, совершенно дезориентирован. Он сошел с ума, точно. Он сошел с ума.

Паника подкатила медленно, мягко, уже привычно сжав его горло, и он знал, что в такой обстановке ему не выйти из этого состояния без помощи препаратов, но… Холодный, осыпающийся кирпич под рукой, обрывистое дыхание и..взрыв.  Слишком близко. Да он никогда в жизни не слышал ни единого взрыва, кроме собственных внутренних фейерверков, и взрывная волна, ворвавшаяся с перекрестка, взметая клубы пепла и мусора в воздух, обдала и его, выводя из ступора.

Какого черта.. какого черта?

Спотыкаясь, только в грязных руинах находя опору, быстрее возможного двинулся в противоположном направлении, с разбегу, почти падая, свернул в какой-то проулок, заваленный невероятным количеством неизвестного ему дерьма. Все было залито какой-то дрянью, все почти одного оттенка - серо-бурого, все, в том числе и он сам, пропахло сладко-приторным запахом тления тел, синтетики и какой-то химии. Он все хуже различал контуры, воздух другой, резкий, жгущий глаза, слизистую, а слух все еще не восстановился после взрыва.  Обернувшись раз, и еще, и еще.. описав круг на месте, он готов был к потере контроля, почти сорвался, просто переставая фиксировать окружающее его нечто, бывшее меньше получаса назад Нью-Йорком. 

Опираясь на стену, буквально в паре метров от него, сидел человек, вклинив голову между рук, безвольно свисающих с колен. А с рук свисали..провода? Много проводов. Боже мой. Нэд решил, что ему померещилось. Попятившись, он снова вписался в какой-то обрушающийся от малейшего прикосновения угол, из которого обнаженной торчала арматура. Мысль о самозащите пришла к нему слишком поздно, как и понимание, наконец, реальности происходящего. Не сон, не забвение, не смерть. Он жив, более чем, что пугало в просто невообразимой степени. Он жив. Почему он  с н о в а  жив?

Мужская фигура, сидящая у противоположной стены, была неподвижной уже секунд 50, и Уикс, наконец, взял себя в руки, отлепившись от кучи склизкого кирпича, бывшего ему опорой, казалось, целую вечность. Единственное живое существо, нашпигованное пластмассовыми трубками, внутри которых была металлическая скрутка, не шевелилось, и ему стало страшно. Едва удерживая свое тело вертикально, к нему он уже почти подполз, упираясь взглядом в затылок, не зная, что делать, как делать, дважды в порыве хотел тронуть за плечо, но замер нерешительно.

А губы почему-то такое привычное, такое больное «все будет хорошо», выдавали сбитым шепотом.

Заглянув в лицо, обомлел, осел рядом, обхватив свою голову руками, сначала устремился в точку, потом взорвался в масштабах галактик воем, от которого отслаивалась одна за другой части души, так отчаянно стремясь в небо. Это его персональный ад, это насмешка времени и пространства, это какая-то глупость, призрак, плод опиатных и его уставшего мозга.

То был он. И не он.

Протянув руку к нему, чтобы нащупать пульс, убедился, что все в относительной норме. Такой привычный жест. Сколько раз, просыпаясь среди ночи, он так же едва касался шеи Феликса, чтобы убедиться, что тот жив, как бы тихо он ни дышал.

-Все будет хорошо.. Эй. – Чуть не отпрыгнув, когда тот вскинул голову, вписываясь в него взглядом, недобрым, подозрительным, взглядом знакомых глаз с серой радужкой. – Успокойся, сейчас я это достану.

Отовсюду торчали какие-то железки, шипы, пластмассовые трубки, буквально под кожей создавая целую сеть. Потянул за один, где-то выше съехал под кожей другой. Руки дрожали, руки не слушались, но пальцы упрямо дергали за скользкие трубки, вымазывая кровью все, что еще не было вымазано. Но мужчина справился сам, легко и быстро выдернув всю эту дрянь разом, шатаясь, цепляясь за него. Нэд только в ужасе подставил ладони под струйки крови, растерянно замерев, будто мог вернуть эту кровь обратно. Еще пара трубок самостоятельно извлеклись из родных рук, и его начало трясти, незаметно, внутри скручивая все органы в сплошной болезненный узел.
Так не бывает, так не может быть, потому что Феликс умер, а это..не Феликс. Фантом? Просто похожий человек, или Уикс совсем помешался, все еще ища в каждом человеке схожести.  Добившись, наконец, как того зовут, он постарался абстрагироваться от невозможности такого внешнего сходства. Джон, как выяснилось, не мог сказать ничего, кроме своего имени, но Нэда больше заботили кровоточащие дыры в руках, плечах, и он не мог ничего с ними сделать.

- Ты можешь идти? – рывком подтянул, заставляя подняться, опереться на его плечо, очень настойчиво в его глаза заглядывая, чтобы убедиться в присутствии «здесь». – Скажи, где могут оказать помощь, я помогу добраться? Джон.. Джон?

Но Джона здесь не было, кажется..  Со стойкостью добротного костыля, подставив себя под его руку, с которой продолжала капать кровь, Уикс двинулся в сторону от центральной улицы, на ходу перетягивая полосками зеленой ткани, оторванной от рубашки, самые кровоточащие дыры. Как будто кто-то выгрыз целый кусок мяса.. Где же все, куда идти? Куда идти.. Что случилось, и почему с ним? Кто этот Джон, почему так похож…и почему выглядит, как жертва эксперимента ученых из будущего?

Подсознательно ускоряясь, он уже начал выбиваться из сил, но еще каких-то пара кварталов, и по идее на их пути должен оказаться госпиталь. Такой знакомый путь. Такой болезненный путь, и снова он направляется туда, но уже с незнакомым ему человеком с таким знакомым лицом. Какой наивный. Ни следа больницы, ни следа аптек, ни следа хоть чего-то знакомого, понятного. Он не мог оказать элементарную помощь, и Джон, вроде в сознании, но совершенно не фиксировался на происходящем. Усадив его на поваленный столб бывшей электрической сети, присел перед ним, изучая повреждения, отмечая, с какой скоростью промокают импровизированные повязки. Такая не ерунда, а тому, кажется, все равно, изучающие серые глаза поверх его головы явно искали что-то.

Предпочтя молчание очередной порции вопросов, которые были проигнорированы уже не раз, Уикс разогнулся, стаскивая с себя такой неуместный сейчас пиджак. Протянув его Джону, он и не надеялся, что тот возьмет. Но все же лучше, чем очень странная на первый, да и на второй, взгляд полупрозрачная рубашка на липучке по плечу. Мир вокруг утопал в метели из хлопьев пепла, которые норовили забить глаза и нос, а Нэд утопал в странном чувстве, отказываясь воспринимать все это как реальное. Невозможно смириться с тем, что невозможно представить даже в самых наркотических снах, а он был чист, и уже долго. От того больнее смотреть на знакомую морщинку меж бровей.
- Куда нам идти?  Или мы так и будем сидеть здесь и ждать, когда твои эти..дырки сами собой зарастут?

+2

4

Он зовет, и хочется ответить, да никак. Не слушается язык, и исчезают постепенно все звуки, смазано шуршат где-то за пределами головы. Регистрируется его тепло, очень близко, поворот головы и паника в голосе. Регистрируется как напрягаются его мышцы от усилия удержать чужое тело, идти с ним, почти нести. Джон не сразу понимает, что несут-то, все-таки, его. Старается переставлять конечности по земле, помогая, но безбожно отставая от темпа этого человека. Только, когда на его коленях оказывается чужой пиджак, тело немного отмирает. Цепляется пальцами за незнакомую ткань, оставляя отметины, безучастно наблюдая за этим процессом. Цепляется взглядом за нервную фигуру, проверяющую самодельные повязки и активно радирующую беспокойство. Гражданский, единственный живой человек во всем этом длинном кошмаре.

Джон трет переносицу и в ответ на повышенный голос кидает лишь утробное:
- Дай мне минуту.

Сознание возвращается, пульсируя, как вены под промокшей рубашкой. Боль начинает раздирать виски, включает белый шум, режет глаза, и Джон трясет головой, окидывая взглядом их местоположение. Скорее всего, была война, хотя все вокруг напоминает массовую резню. Кто с кем, он не знает. Кто победил, неизвестно. Территориально госпиталь должен быть на следующем перекрестке, но Джон искренне сомневается, что сможет туда добраться. Почти не чувствует ног, почти не слышит и кое-как видит. Не лучше ли было оставаться в тепле и безопасности капсулы жизнеобеспечения?  На периферии все еще горит эмоциями матовое белое стекло под пальцами, жидкость, в которой не хотелось бы задохнуться, инстинктивный страх. Он терял там сознание снова и снова, просыпаясь, чтобы начать заново безумные попытки выбраться из собственной ультратехнологичной могилы. Сейчас это все не должно заботить, сейчас нужно просто выжить, и не дать этому Нэду Уиксу себя угробить.

Встречает внимательные глаза, снова, уже немного спокойные и болезненно изучающие. Почему-то хочется отвести взгляд, будто этот человек знает его, когда Джон сам без понятия, что произошло с его историей, с картинками в голове или серым ящиком, забитым в мозг. Был ли у него такой вообще?

Не сейчас.
Нэд требует у него принимать во всей этой чепухе участие, и Джону, по правде, становится не по себе. Отсиживаться, пока другой, явно не подготовленный к подобным сюрпризам, ищет решение, совсем не похоже на солдата Альянса.

Солдата Альянса? Неужели?

И хотя ему больше всего сейчас хочется сползти с этого столба к ногам Уикса и там и сдохнуть, это будет проще всего. Проще всего ему решительно не нравится, и вроде бы никогда не нравилось. Джон протягивает руку, выжидающе, нащупывает остатки хоть каких-нибудь сил. Надо идти, Нэд прав. Надо идти, хотя чертовски, до выкручивающих мышц не хочется.

- Помоги-ка мне подняться.

Снова чужое плечо под пальцами. Джона шатает, но постепенно все выравнивается, и земля под ногами твердеет с каждым тяжелым шагом. Прямо, прямо и слева должна быть больница. Если им повезет, там тоже никого не будет, а если нет – Джон нагибается к одному из редких теперь трупов с солдатской экипировкой, куклой сидящему на покореженной обугленной лавочке, и тычет в руку Нэда пистолет, надеясь, что тот знает, как им пользоваться.

Ну а если нет.
Кажется, у него просто не будет выбора.
~
Они назвали себя «Выжившие Ист Сайда», и Джону приходится с трудом сдерживать смех и изумление от этой человеческой мысли, столь пафосной и совершенно неуместной во всем внешнем великолепии разрушенного Нью-Йорка. Впрочем, его улыбка быстро перерастает в кашель, и он все еще цепляется за Нэда, направляющего дуло глока в сторону укреплений блокпоста. За перевернутыми железяками за ними наблюдает шесть пар одинаково равнодушных и безучастных глаз, и вот оно – торжество бывшей надежды. Нынче то, что осталось от Большого Яблока, живет по закону человек человеку волк, и ему знакомы эти правила, как бы обидно не было сейчас получать от этого по лицу. Но что-то происходит без его участия, Нэд напрягается и двигается, оставляя его позади, и Джон пытается собрать всю волю в кулак, нащупывая в себе биотический заряд. Уикс говорит и громко, доказывает, размахивая оружием, и где-то в тот же момент сознание Джона окончательно отказывается принимать участие в этой экзекуции.

- Нэд…Нэд, оставь их… - проговаривает, пытаясь удержаться хотя бы на четвереньках, и злость застилает глаза. На все это – глухое раздражение на город, на ад, на свое тело, предательское, не смотря на все его попытки заставить его функционировать должным образом. На людей, столь испуганных и живущих в усталом страхе, где нет места ни облегчению, ничему. Он был прав, тут была война, а война всегда меняет людей. И, наконец, на Уикса – да, именно на него, не за благородство, а просто так, за компанию. Идеалист, не стесняющийся в выражениях, такие всегда плохо кончают. Он вот вообще оказался на пороге паршивой смерти. Джон тяжело дышит, чувствует на своей спине ладонь, и перед взглядом прыгают армейские жетоны на тонкой цепочке. Кто-то кричит, громко, и тянет за них, выворачивая имя и звание, другим, за насыпями, короткое «отставить».

Их пропускают.

Иглы, снова. Неприятно прокалывают кожу, и он неожиданно чувствует все. Мутный взгляд в потолок, импульсы проходят по всем нервным окончаниям. Говорят, не шевелиться. Говорят, что все хорошо.  Снова слышно, и звуки шагов, суетящихся существ, больничных приборов прибавляются к пульсирующей боли, прямо в виски. Слепит глаза яркая операционная лампа. Нет времени сообразить, что происходит. Следующий укол отправляет его в такие сны, что страшно поверить. После к нему обращаются, говорят стандартное – посчитай, сколько пальцев, узнаешь этого человека, назови свое имя, чем занимался до войны, а затем оставляют в покое до следующего дня.  Почему-то тяжело выпускать из рук металлические пластинки с именем. Впечатление, будто они не его – рисунок N7, в багровых разводах, расплавленное ..m..r, от имени только J, вторая пластина другая – почти чистая. Читается «Адмирал» и «Андер…». Командующий офицер, впечатление о котором не задержалось в памяти? Глупо спрашивать у этих людей, выжил ли он. Кто-то неловко говорит, что был какой-то взрыв. И еще – ему необходимо больше отдыхать. Не отводят глаза, и мягко улыбаются, словно душевно больному.

У доктора отсутствует часть пальцев на правой руке и вечно сползает повязка на глазу, открывая шрамы и вплавленное веко. Он шутит «Огонь, это всегда огонь у меня», и заставляет сделать глоток какой-то очередной бурды.

Виски, надо же.

Джону тепло, и он соглашается остаться в этих стенах до следующего утра. Ищет взглядом, вертит головой, пока не замечает задремавшую фигуру в углу. Доктор морщит нос, бурча о некоторых настырных особях, но Джону просто очень очень тепло.

~Здесь около тридцати семей. Разбросаны по обломкам, люди, азари, турианцы. Джон не уверен, но, кажется, он видел даже группу волусов в окне здания напротив. Когда-то здесь был лучший госпиталь на всем Манхэттене, сейчас тут коммуна – место общего собрания, единственный работающий информационный терминал, и вечно ломающийся генератор энергии, которого не хватает для прямой коммуникации хоть с кем-то, только для более-менее слаженной работы освещения. Остальные «высотки» разводят настоящий живой огонь для своих нужд. К вечеру Джон сбегает из этой относительно стерильной палаты, благо ноги работают – нечего зря растрачивать энергию на парня, который даже в своем имени не уверен, не то, что может чем-то помочь этим людям. Уикса нет, и Джон не хочет его искать. Не этот парень в смешной одежде доставил столько хлопот людям в медотсеке, так что он, должно быть, где-то занимается полезными вещами.

Отсутствие оружия, правда, напрягает – все вокруг, даже дети, щеголяют разными формами огнестрела в самодельных кобурах, - но это быстро уходит, только его пальцы смыкаются на бесхозной винтовке в одном из пустых помещений с огромной дырой в полу. Наткнувшись на ребят, охраняющих периметр, Джон разворачивается и идет в другую сторону – он не помнит службу, и не знает, как умудрился добраться до седьмого уровня подготовки космопехов, на спине явственно чувствуются внимательные глаза, жаждущие очередную порцию допроса. Хватит, он уже получил от доктора сполна за два дня. Забредает на верхние этажи, куда якобы опасно, и окапывается в небольшой комнате, с виду вполне целой. Кровать, книжные полки, целое окно – роскошь.

Кажется, можно жить.
И если он совсем немного думает о том, куда пропала еврейская шевелюра доброго самаритянина, это ведь не проблема.
Нет же?

Отредактировано John Shepard (2014-11-03 15:09:16)

+1

5

Под ногами все больше мусора. Крошка из кирпича, пластика и железа, пластины, похожие на защиту для ног и торса. Обугленные, с прилипшими останками горелой синтетики или, может, ...чего-то другого. Пока рука Джона давит на его мышцу на плече почти возле шеи, Нэд сосредотачивается на хламе, очень мешающем идти и помогать идти другому.  Это хоть немного отвлекает, забивает мысленный поток в голове и не приходится думать о внешне идентичном Феликсу теле, в котором жизнь держится уже не просто за надежду найти помощь, а за надежду не потерять эту надежду. Уикса не занимает ничего, кроме удерживания Джона в вертикальном положении, что при ощутимой разнице в росте очень непросто.

Почему сейчас так важно дойти до места, где могут помочь, найти того, кто может помочь? Никогда не верилось, что жизнь будет упорствовать ровно столько, сколько нужно, чтобы извлечь урок из ситуации, но.. цикличность и бесконечный репит? Это в высшей степени жестоко, Уикс не был персоной с потенциалом героя, он не был способен влиять на глобальные события, все его трепыхания, видимость активной борьбы всегда сводились к личному интересу, но сейчас то это зачем ему? Вместо того, чтобы предпринять попытки выбраться из липкой нереальности, он с превеликой радостью подставляет плечо, позволяя утянуть в это болото глубже, и как же больно смотреть на морщинку меж бровей, сведенных в напряжении, в боли.

Уикс не успевает сориентироваться – впереди линия укрепления, пистолет не снят с предохранителя, но размахивать им, взывая к человечности, буквально требуя пропустить, помочь – умнее мысли все равно не появится, а холодное равнодушие людей по ту сторону вдруг рождает внутри почти бешенство. И снова..снова он встречает безразличие, являющееся основной преградой между Нэдом, Джоном, осевшем на землю, и возможной помощью, дозой антибиотиков и антисептиков. Сейчас это важнее еды, воды, ответов на страшные вопросы. Сейчас эта горсть ампул для человека позади него - единственное, что удерживает в сознании достаточно ясном, чтобы не сделать глупость.

Но что-то меняется, шокируя колоритом постапокалиптического мира. Потертые военные кричат что-то на тех, кто ниже рангом, суетятся, отзывают за врачом, требуют наладить какую-то связь, на что вместо логичного «есть, сэр» звучит обоснование невозможности исполнить приказ.

Сейчас, когда мучительный путь сюда позади, когда из его рук кто-то пытается забрать подрагивающее оружие, когда его нового, все еще нафаршированного пластиком и металлом, знакомого все-таки уводят, ему бы трезво оценить мир вокруг.  Когда он остается наедине с этим странным миром – начинается ад. Уже нет константы, нет поплавка, держась за который он мог бы удержаться на поверхности. Его размалывает в пыль и разметает по матрице, а со всех сторон в уши льется вязким потоком информация, новые слова, имена, образы. Его все еще тошнит - невозможно справиться с утекающей способностью концентрироваться, и это почти приступ панической атаки, когда смотришь на женщину с голубой кожей и.., и приходится верить в то, что оно - настоящее, сладкоголосое божье творение. Но.. стоит старые догмы похоронить на время и попытаться принять то, что отражается в зрачках, отпечатывается в памяти. Уикс не может понять: все, что вокруг – незнакомое только для него, или для Джона тоже? Кто-то, кажется,  узнает его спутника, кто-то восторженно, а кто-то неодобрительно провожает его взглядом. И эхом перекатывается среди полуразрушенных стен перепалка между военными, которые сквозь зубы процеживают неодобрение, беспокойство, их взгляд не раз обращается к Нэду, замершему на пути к зданию, в которое почти волоком протащили по пыли того, кого он лучше бы и не встречал. 

Кто-то заботливо сует в его руку грязную емкость с водой, хлопая по плечу сильнее, чем того ожидает Уикс.  Ему задают вопросы, много вопросов. Хочется закрыть уши руками, но руки заняты. Откуда ему знать, как он сюда попал? Откуда пришел? Откуда знает коммандера Шепарда? Кто такой вообще этот Шепард?  Что? Да вы шутите.. какая галактика? Альянс?

Надо найти Джона. Перед глазами мутная гладь воды, на ее поверхности прыгает красное пятно поплавка. Сглотнув сухость в горле, Уикс вручает испуганной женщине нетронутую воду, и, стараясь не смотреть в сторону совсем невероятных для его сознания созданий, спешно двигается к обрушенному входу в помещение, где, по всей видимости, должны помочь и Джону, и ему самому. У него ведь больше нет цели, цель достигнута, как кажется. На его руках никто не истечет кровью, никому не нужно его хилое плечо, и именно это вселяет ужас, потому что он не имеет четкого представления о том, где он, почему он здесь, и куда ему идти дальше.

Доктор вкатывает в вену кубика два с половиной жидкости из неопознанной Нэдом склянки. Доктор настаивает на сне. Уикс недоуменно смотрит на изувеченное лицо добродушного доктора и с некоторой брезгливостью изучает обстановку, напарываясь вдруг взглядом на лежащего в отключке Джона, уже освобожденного от непонятных проводков и штырей.  Осунувшийся, в медикаментозном сне такой же напряженный, как и в болезненном сознании, Джон пугает. Цикличность. Бесконечный репит. Даже при самом фантастическом стечении обстоятельств при условии пребывания в другой реальности вероятность снова видеть это лицо, это тело на больничной койке накаченным лекарствами была бы очень мала. Но сейчас – эта реальность должна стать единственной, без ссылок в прошлое, в болезненную память за дозой боли. Осев в пахнущее гарью кресло, Нэд отключается ровно настолько, чтобы дать мозгу передышку. Просто тишина, никакого анализа, никакого сопоставления фактов.

После его все же настойчиво выставляют, указывая куда-то через руины дорогу к относительно жилым помещениям, но Уикса перехватывает один офицер, затем другой, его таскают под навесным потолком от одного стола, к другому, но горько-вишневый привкус во рту мешает соображать. Что за дрянь ему вкололи. Нэд разумно не лезет на рожон, не дает понять, что он понятия не имеет, кто все эти люди и… не люди. Не спрашивает ничего, но и с таким же упрямством сам не отвечает на вопросы. Лишь пожимает плечами, когда некий старший коммуны пытается пристроить Уикса на хоть какое-нибудь полезное занятие взамен на крышу над головой и миску с ..едой.  С сортировкой боеприпасов, латанием формы под присмотром азимовского птицеподобного недоандроида Нэд неохотно, но справляется, попутно взвешивая необходимость быть здесь и желание уйти.

Он хочет и не хочет увидеть Джона. До того, как уйдет из этого лагеря, а желание остаться в одиночестве уже почти перевешивает.  Все фундаментальные основы понимания мироздания, устройства мира, законов жизни – все осыпалось пеплом под ноги на землю, уже переставшую быть домом. Едкое чувство чужеродности здесь, в этом мире, не покидает, а напротив, усиливается с каждым шагом, и когда за одной из дверей он встречает напряженный взгляд чертовски неуместных в этой пепельной реальности глаз, понимание ненужности обрушивается слишком быстро, физически почти выбивая коленные суставы. Между ребер вбуравливается холодное дуло огнестрела, а в зрачках этих глаз плещется безумие. Да этот парень не в себе, хотя .. Нэду ли судить о вменяемости, если какие-то четыре минуты назад он скрючивался возле просевших перил разрушенной лестницы, давясь страхом потерять последнюю нить осознанности. И эта чертова нить натянулась до предела, стоило только понять, насколько Джон  - плод воображения. Несуществующая константа, но прочно удерживающая, дающая цель. От распирающего грудь возмущения хочется врезать по когда-то такому родному лицу, но силы неравны, и пуля меж ребер может не пройти навылет.

- Рад, что тебе лучше. Я ухожу, окей. – поднятые руки доказывают только отсутствие желания навредить, но не желание уйти.

Слишком близко, слишком больно и слишком все непонятно, чтобы были силы.

Отредактировано Ned Weeks (2014-11-16 12:26:01)

+1

6

Он в норме. После недолгой инспекции в этих четырех стенах, единственный вывод, синими мигающими буквами по больничной панели. Он в норме, физически, насколько вообще возможно. Суставы, будто у неправильно собранной шарнирной куклы. Руки, в которых явно больше синтетического, чем обычных костей. По челюсти огромный шрам, сквозь который просвечивается что-то мягко-оранжевое. Он в полнейшей норме, насколько вообще можно смириться со своим положением.

А затем все рушится, стоит только перевести внимание на внешний мир. И снова – неровная линия высоток, и снова удушающее осознание собственного существования, непонятного и ненужного. Все рушится, стоит только нащупать негнущееся колено, прочувствовать сталь под пальцами вместо сустава, шершавую ткань с чужого плеча.

И рядом нет никого. Никого, кто мог бы дать внятный ответ на вопрос, какого черта. Они все только и делают, что посматривают в сторону его окна. Там, внизу, отсюда это заметно. Но что-то мешает видеть группу работающих людей, строящих какую-то лабораторию азари и о чем-то торгующихся волусов. Мешает, и вместо этого лишь мальчик в серой толстовке с игрушечным фрегатом Альянса. Бегает кругом, веселится среди зеленой искусственной лужайки, только чтобы…

Только чтобы потом от него остался полупрозрачный интерфейс на фоне разгорающейся космической битвы, которую он не помнит, не может помнить, не может представить или осознать.

Только чтобы сгореть во взрыве колоссальной силы.

Джону не нужно много времени, чтобы понять, что вытворяет его сознание. Это все еще называют некрасивым сочетанием «PTSD», сто лет спустя первого упоминания. Симптомы ему тоже известны, что в который раз подтверждает то, что не может подтвердить память. Он все-таки был солдатом, что бы не вытерлось из ненадежной головы, сколько бы раз он не смотрел на оружие, считая его неуместным и ненужным в своих руках. Факты, единственное, на что нужно и можно опираться сейчас. Очевидные вещи, потому что ничего кроме них не осталось, сколько бы усилий он не прилагал достать хоть что-то, выудить из насыпи последних моментов и побега. Почему-то это слишком важно, и естественно, ничего не получается.

Но в данный момент, забившись на полу в один из шатких углов рассыпающегося здания, Джон судорожно сжимает в деревянных пальцах винтовку, убеждая себя, что это всего лишь паранойя, что не нужно стрелять, не_нужно_стрелять. Его должны были учить справляться с подобными состояниями, его должны были учить и вспоминать тоже, если значок эн семь имеет какое-то значение, если он вообще его, а не неизвестного малого, погибшего на улицах непонятной войны. В голове пусто, кроме ревущих в ушах сирен, отдаленно напоминающих Red Alert на мамином корабле. Там ведь должны были быть такие, да?

Вдох-выдох, почти судорожно, все сильнее вдавливаясь спиной в крошку бетона. Неудобная позиция, но так видно все входы и выходы, все под контролем. Хэй, Джон, все под контролем. Но каждый шорох заставляет вскидываться, чуть ли не прицеливаться в пустые углы, спустить курок. Каждый звук издалека что-то напоминает, смутное, будто затертое, закрашенное непонятной серо-бурой краской по стеклу. Смех детей на нижних этажах, перестук шагов в армейских ботинках, душераздирающий рев орудия, режущего сквозь любую броню, лучи красного цвета…

Что-то двигается за дверью, и Джон в несколько шагов занимает позицию, вдавливает существо в стену рядом, затаскивая в помещение. Дуло под дых, локтем под шею. Мягкий, теплый. Человек.

Джон, это человек.
Джон, очнись.
Джон?

Щемит в груди, и в разные стороны расходится пульсирующая боль, в такт сокращениям сердечной мышцы. Пропускается один удар, затем второй, и ему уже сложно видеть, сложно различать. Все, что рядом – это тепло и чужое тело, снова это тепло. Знакомое, человеческое. Живое, с поразительно знакомыми глазами, резкими и напряженными.

Нэд Уикс.

Убедить себя отпустить, впрочем, совершенно непосильная задача, но Джон как-то справляется, перемещает взгляд в коридор, темнеющий и мигающий неработающими приборными панелями. Никого. Разворачивается и осматривает комнату. Пусто. От резких движений все снова плывет кругом, и от досады хочется разбить костяшки пальцев о чью-то челюсть. Гребанное тело. Гребанные воспоминания. Нэд тяжело дышит, и это единственный звук, вбивающийся среди хаоса, что до сих пор творится в его нездоровой голове, удерживается где-то между криками солдат и мягким говором азари в поразительно терракотовом наряде, вытесняет куда-то жуткий визг существа, которое кто-то прозвал банши.

Нэд тяжело дышит с поднятыми вверх руками, и Джон пытается очнуться, вспоминает, что у него в руке оружие, и что это оружие все еще направлено в точку между ребрами Уикса. Растерянно отходит, помещая больше пространства между ними, чтобы ненароком не, чтобы не сорваться внезапно, как и до этого. Не хватало еще застрелить кого-то во всем этом бреду. Особенно человека, спасшего ему жизнь, и смотрящего сейчас, будто ему ничего так не хочется, как сбежать отсюда.

После десятка минут у Джона поворачивается язык извиниться, нарушив молчаливую обстановку, снова заползающую словно детский ночной кошмар в темноту. Скоро ночь, и это вызывает раздражение от опасения за жизнь всех, кто живет в шаговой доступности. Он не знает, чего от себя ожидать, и это выбивает почву из-под ног сильнее отсутствия какого-либо воспоминания о своей прошлой жизни. Выбивает бессилие и невозможность хоть как-то оградить людей от одного пропащего солдата, слишком эгоистичного, чтобы думать, будто с ним ничего особенного не случилось и все будет хорошо. Наивного донельзя.

Ему нельзя здесь оставаться.

Уикс молчит, и Джон пытается отмереть.
- Может, я могу Вам чем-то помочь?

Весь чертов день этот вопрос встречал сочувствующие улыбки и даже «Расслабься, сынок, если бы не ты…» в этом лагере. Главный турианец выпроводил его из казармы в подвале, лишь кинув взгляд на зашедшего новенького, и Джон окончательно перестал что-либо понимать в этом мире. Они узнавали его, все, кто недоуменно, кто неверяще. Следили глазами, оставляли свои дела. Паранойя всякий раз подступала к горлу, пока один из младших мальчишек не выдал что-то напоминающее «А правда вы собственноручно укокошили Жнеца на Раннохе?» и тогда уже и возникла мысль о том, куда бы скрыться. Сбежать, и бежать, пока под ногами не будет Канада или Аляска, или Лондон.

Лондон…
Нет, только не в Лондон.

Но и Уикс тоже узнал его, только кажется, что совершенно по-другому. Тогда, среди развалин, он даже отскочил на пару метров, будто от прокаженного. Джон смотрит на кудрявую голову растерянного знакомого, и выдает, поспешно, и неожиданно для самого себя:

- Вы не знаете, случайно, кто я такой?

+1

7

- Сильно сомневаюсь, что мне можно помочь, как и в том, что это все вообще настоящее. – Минуту назад поднятые, руки скрестились на груди, и Уикс застыл там же, где его и припечатали к стене. Стена, очень непрочная на вид, пока дает ему надежную опору и возможность удерживать себя на ногах, а в случае чего – улизнуть в дверной проем в шаге от него.  Во рту становится кисло, так резко, как если бы он сейчас раскусил дольку лимона, челюсть сводит, а в точке между ребрами саднит, будто свезли кожу, что очень даже вероятно.  Нет, он не уйдет, даже если… просто нет сил снова куда-то двигаться.  Нэду нужен кислород, а тут его чертовски мало, нужна вода, еда, и организм остро чувствует эту необходимость, сжигая ресурсы запаса адреналином. Никак не получается успокоиться. Скрещенные руки не выдают крупной дрожи, плотно сжатые губы пока не пропускают ни единого вопроса из того бесконечного лавинообразного потока, рвущегося под напором подсознания наружу, в поисках ответов, разъяснений.

- Случайно знаю, представьте себе, тут весь лагерь на ушах стоит, меня допросили, кажется, раз семь, и только на четвертый раз до меня дошло, что вы и есть тот самый Джон Шепард, воскресший из мертвых капитан некой славной Нормандии. Или командор, я не запомнил. Символ, защитник, спаситель…г..галактики, - задумавшись, Нэд ерошит волосы, напряженно растирает виски пальцами, жмурится, судорожно хватая ртом слабо насыщенный кислородом воздух, -  У меня сначала даже мелькнула мысль, слушайте.. что я попал на съемочную площадку, а меня так успешно разыгрывают, только розыгрыш какой-то ну уж слишком масштабный… Ну кто не смотрел стартрек? Все смотрели, вот я и подумал.. Эй.. – Нэду стало не по себе от изменившегося взгляда Джона, мелькающих осознания и неверия в глубине его зрачков, от ладони, метнувшейся к армейским жетонам так, словно они нечто спасительное.. На его лицо словно наплывает тень ожесточения, и Уикс невольно делает шаг навстречу, вытягивая зачем-то руки, словно боится, что «защитник галактики» потеряет сознание. Глупость какая – тут же приходит в голову. Нэд в мире каких-то неправильных мужчин, где великая цель и идеология прочно владеют сознанием человечества, что так понятно и правильно, но давно забыто им самим.  Неправильный мужчина резко отбрасывает его руки в сторону, сощурившись, буквально вбуравливается взглядом в его переносицу.

Во рту пересыхает. Снова.

Нэд, какой же ты чертов придурок со своей невыносимой жаждой всех спасать и поддерживать, место твое в доме престарелых, раз нет никакого уважения чужого пространства и веры в собственные силы человеческой особи, тем более мужчины, которого никак не назовешь слабым и нуждающимся в помощи. Вот в ответах да, бесспорно, Джон нуждается, не меньше самого Нэда, но по какому-то невероятному стечению обстоятельств они оба имеют слабое представление о том, что происходит вокруг.

Фантомом между Уиксом и Шепардом стоит Феликс, наслаиваясь на образ мужчины, такой знакомый, и в то же время не. В легких исчезает воздух, оставляя сухость, саднящую, въедливую, но Нэд упорно смотрит в глаза Джона, точно сквозь глаза Феликса, меняющегося от пышущего здоровьем молодого человека до вытопленного болезнью подобия буквально в секунды. Нэд упорно смотрит, рассеивая этот сюжет в пространстве вокруг невообразимым усилием воли, задерживаясь вниманием только на вопрошающей складке между сведенных бровей, чужой, волевой, символичной.

Еще шаг.

- Я не знаю, кто вы, Джон Шепард. Не знаю. И почему именно я вас нашел там в городе, тоже не в силах понять. Поверьте, что это самая невероятная, самая жестокая и неправдоподобная встреча в моей жизни. Но я знаю, что вам здорово досталось, раз вы не можете ответить на этот вопрос, поэтому пока вы с самим собой не встретитесь и не познакомитесь, вот эту штуку разумно будет отложить. Просто рядом, вот сюда, - качнув головой в сторону покореженного металлического столика, чудом стоящего относительно ровно, Уикс, в общем-то и не ждет, что это сработает, и оружие перестанет быть так крепко сжатым почти побелевшими пальцами.

Еще один.

Пытаясь разрядить сумасшедшее напряжение, зависшее между их неловкими телами, Нэд отвлеченно усмехнувшись, суетливо шарит в кармане старомодных брюк, выуживая сосуд, продолговатый, больше похожий на привычный его рукам термос. Одному богу известно происхождение этого материала, да и жидкости тоже, но отвинтив крышку, в нос ударяет терпкий запах грецкого ореха, дубовых почек, винограда, коньячный терпкий запах, наверное, единственное, что ему привычно и знакомо в этом персональном аду. Кажется, он конченный алкоголик, если на вопрос одного из военных «нужно ли что-то», он ответил «выпить бы», после чего и был снабжен подозрительным контейнером. Вот тебе и вода, и еда. Вместо того, чтобы протянуть добытое из кармана Шепарду, он сам делает первый внушительный глоток, после прикрывая кулаком рот, стараясь не дышать. Секунда, две, три, тепло стекает в грудь и ниже, вызывая привычную реакцию тела, от чего снова почти все нормально, почти как в нью-йоркской квартире в просторной кухне в приятной компании. Ассоциативное, рефлекторное. Прикрыв глаза и снова открыв, Нэд верит своему телу, верит, как никогда, верит, что от знакомого тепла внутри станет теплее и вокруг, в полуразрушенном помещении, за окном которого серость поселения путается с серостью сумерек, пыльных, дымных, пепельных.

- Знаете ведь, как это бывает?  - отмерев после пробы и вкладывая в его руку так называемую фляжку почти насильно, ждет, пока тот сделает глоток прежде, чем Нэд продолжит, - Алкоголь облегчает посттравматический синдром, по себе знаю, ну.. или очень хочу в это верить.  Выпиваешь, и внутри что-то отпускает, главное не держать в такие моменты оружие под рукой, угу..

Пристально изучая лицо, совершенно чужое, несмотря на идентичность, Нэд вдруг теряет дистанцию, очень неразумно и торопливо сокращая расстояние между ними, чтобы ближе рассмотреть ту чертовщину, что просвечивает сквозь незатянутые шрамы на челюсти и щеке Шепарда.  Изумленно впиваясь взглядом в тихое тепло-оранжевое свечение, отпивает еще глоток, снова возвращая источник напитка в руку Джона. Очень близко, как полчаса до этого, там, у двери, с той лишь разницей, что между ребер не впивается дуло. Шепард замирает, тихо, неподвижно. Секунда, когда Уиксу приходит в голову потрогать это пальцами, провести по неровному краю сплавленной кожи, чувствуя странное текущее вместе со светом тепло из просветов, становится роковой. Нейроны умирают один за другим, исчезая после мельчайших взрывов короткого замыкания, движущегося по нейроволокнам цепной реакцией, все вокруг смазывается, словно художник широким взмахом мастихина счищает с холста проработанную и глубокую реальность. Вокруг лишь пульсирующий серый, липкий до ужаса, но теплый, как плечо Шепарда в сантиметре от его подбородка, дым.

Стоит только чуть повернуться,  и такая сумасшедшая близость резанет острием по условностям и обещаниям, данным Шепарду одним лишь взглядом  - он не опасен, Уикс не опасен, Уикс не нарушит дистанцию, но нет.. как такое случилось? Странно, вдруг он осознает, что продолжает что-то говорить, рассудительным, но взволнованным голосом.

Стоит только чуть повернуться, и обещания сметаются в сторону. Эти серые глаза, Шепард не успевает ничего понять, не успевает отойти, не получается даже уклониться, их соприкосновение слишком внезапное, чтобы быть полноценным. Смазанное, топкое, горячее. Прикосновение к иссушенным губам с едва заметным терпким привкусом, который Нэд жадно пробует, секунду, всего лишь секунду касаясь пальцами щеки.

Липкое, теплое, пепельное вокруг пульсирует в такт гулкому сердцебиению, и нет просвета, сейчас отпустить себя, сдаться этой субстанции, что называется временем, внезапно ставшим слишком осязаемым и пахнущим одним на двоих напитком, оставившим след, шлейф дурмана на губах. В невозможности вернуть себя в понятное состояние, Нэд не отходит, только тяжело выдыхает над его плечом, касаясь виском скулы, едва ли касаясь, почти не касаясь.

Для сближения больше нет пространства между.

+1

8

В его словах горечь, растекается по языку, в звуках между ними, в осторожных шагах навстречу. Смотрит и видит явно кого-то другого, смотрит с болью, словно потерянный, непонятно и испуганно, пожалуй, самую малость. Говорит – говорит о том, как все это ему. Несправедливо жестокая встреча. Нереальность. Стар Трек. Розыгрыш. Неудачная шутка. Кто смог бы выдумать такой категории забаву и воплотить в жизнь? Зачем? Какая странная мысль. Разве что саларианцы с их приверженностью на всем ставить эксперименты, могли бы так развлечься, но Джон знает... просто знает, что все вокруг настолько реально и невыносимо правдиво, именно поэтому и кажется ненастоящим.

Это все слишком. Слишком много мертвых тел. Слишком много событий и новая, совершеннейшим образом незнакомая, система координат. Джон не успел ничего ни у кого узнать, даже не знает, какой сейчас год, с кем воевали и почему настолько огромны разрушения вокруг. Не знает, от чего оттолкнуться и как помочь – помочь человеку перед ним, совершенно запутавшемуся, судя по всему. Он запутан тоже, в бесконечной паутине, в которую превратилась память, в осколках оконного стекла, сквозь которые видно какие-то проблески чего-то совершенно невообразимого. Запутался так сильно, что это не должно иметь значения. Жив, дышит, ходит, стреляет. Этому парню по всей видимости гораздо сложнее. В конце-концов, пост-травматику умеют залечивать, успокаивать, память умеют восстанавливать, выуживать из серых ящиков и образцов ДНК. Уикс смотрит и на его лице приступ невыносимой боли, совершенно отчаянной и безрадостной, от которой просто не может быть лекарства, кроме, по всей видимости, времени. Кого бы Нэд не видел перед собой, кто бы не мерещился ему в твоем лице – Джон уверен, что прототип этого фантома давно мертв, безвозвратно и непреодолимо. Уикс не знает, кто перед ним сейчас. Уикс помнит только кого-то еще, своего, и съехавший с катушек солдат естественно не может никак и ничем ему помочь в этом. Кроме как слушать. Каждую интонацию, следить за каждым движением, расслабиться сам, чтобы не нанести еще больший вред невинному человеку, переживающему так сильно.

Его боль отдается где-то сочувствием, невысказанными словами, неуверенностью в выводах о. Хочется сказать ему «соболезную», хочется прокричать злобно и раздраженно «я не он, не видишь, я не он», но все стихает где-то после второго шага Нэда навстречу. Они оба застряли в этом дурацком времени и месте, и Джон не может пошевелиться, заставить себя сделать хоть что-то, так малодушно и не по-солдатски. Где-то после второго его шага становится легче дышать. Он отбирает оружие и дрожащими пальцами вкладывает флягу в руку. Нужно отвлечься от всего. Можно сделать глоток и дать кому-то еще задавать тон в этой ситуации, пока в голове по кругу идут непрерывной рекламной лентой его слова.

Джон Шепард. Спаситель Галакики. Нормандия. Жнецы.

В какой-то момент хочется безумно рассмеяться кому-то прямо в лицо, но пустота бьет под дых. Все, что отзывается на эти слова где-то внутри, относится к детским видео о приключениях Бласто, о межпланетных полетах со старинной карандашной рисовкой и забытого наивного представления о том, как фрегаты красиво взрываются в темноте бесконечного космоса. Больше ничего нет, Джон настолько идиотски пуст, что только и остается думать, будто сошел с ума или что похуже с мозгами случилось. Холодная пустота с твердым полом под ногами, серо-синяя, как нашивки Альянса, не исчезает даже после глотка похожего на виски пойла из старой армейской фляги, но тело отмирает, благодарно наполняясь высокоградусным теплом. Лучшее лекарство, как и…

Чужие пальцы на щеке, там, где непонятного и пугающего происхождения шрамы глубже всего. Близость человека, в чьих глазах одно болезненное узнавание. Поцелуй, жесткий и неуверенный, поначалу отдает нежностью. Легкое касание губ, неуверенность и желание – хотя бы чего-то. Физический контакт выдергивает из оцепенения, дает точку отсчета, дает возможность…

Чувствовать.

Его вкус длиться ощущениями после, и Нэд вжимается виском в скулу. Джону хочется придвинуться ближе, чтобы это продлилось еще немного. Слышатся отдаленно хриплые слова, и приходит понимание того, кто и что говорит. Джон не успевает заткнуть себя сознательно, зависнув в серьезности произнесенного.

- Я не он, Нэд.

Выходит поспешно, и тут же закрадывается чувство, противное и липкое, будто попытался оправдаться. Когда в ответ приходит «Я знаю», простое и такое же горькое, как долгие минуты до того, просто хочется, чтобы все прекратилось. Для Уикса в первую очередь, потому что так нельзя. А затем Джон целует его, целует и не может остановиться, потому что не видит, как иначе дать ему не думать по кругу одно и то же, как и не дать этим заниматься себе. Обхватывает ладонями лицо, и целует глубоко и влажно, вздыхая с чувством безумного облегчения где-то между ребер, когда он отвечает так же сильно.

И после этого можно верить, что все еще станет хорошо.

И коснуться – кончиками огрубевших пальцев его кожи, расстегивая пуговицы на рубашке. Касаться, горячими губами следом, в зябком воздухе, слышать рокочущую дрожь, судорожную и рефлекторную. Тепло, и Джон тянется снова и снова к губам его, сминая и прикусывая, дорожкой вниз по шее в ворот одежды из чего-то явно натурального, не изготовленного репликационным процессом или техногенными манипуляциями. Тепло, и Джон не хочет отпускать, вжимает, усаживая его на шаткий стол у стены, находя в себе силы, находя следом желание, всматриваясь в глаза, полуприкрытые. Тепло его целовать, не стараясь разбираться ни в чем, и следом горячо, когда эти невозможные глаза смотрят в упор на то, что Джон делает, встречают его, должно быть серые, он не особо помнит, без укора или жестокости.

Ему, правда, все равно кажется, что сейчас он может вполне так огрести по лицу хуком сбоку, и прежде чем Нэд успевает сообразить, ласково касается губами его губ, приоткрывая их без настойчивости, будто извиняясь за что-то.

За то, что похож на кого-то очень дорогого Нэду.
За то, что Джон не тот самый, увы.
За то, что он даже, черт возьми, не коммандер Шепард, а не пойми кто.

За все.

В ту ночь Нэд остается, беспокойно засыпает, уткнувшись в неудобную жесткую подушку, пока Джон забивается в размышления в своем углу. Они прикончили весь алкоголь, и умудрились в какой-то момент достать еще. Уикс удивляет его тем, что, выпив, молчит, не изливает ничего, а просто изредка касается его плеча или руки, и смотрит куда-то далеко, делая бездумно глотки, заставляя свою систему работать на автопилоте.

Джон наблюдает и старается не мешать.   

*

Хватает нескольких дней, чтобы осознать болезненный факт, что все здесь – ходячие раненные. Каждый в поселении носит с собой историю, изредка прорывающую. Плачущий детина у костра вечером, заламывая руки, чуть ли не воет на луну от тоски и чего-то, напоминающего страх. Говорит, что видел, как его сына разорвали на части какие-то твари, и Джон невольно подсаживается рядом и держит его за руку, пока тот не успокаивается. Девочка со смешными зелеными косичками, замирающая на пол пути при виде кого-то из азари, путающаяся под ногами, но вечно исчезающая с паникой в глазах, как только одна из этого вида кидает на нее взгляд. Шепард находит ее, забившуюся под обломки, и вытаскивает, уговаривая с уверенностью в голосе, которой совершенно не чувствует сам.

Они все здесь со шрамами, которые не затягиваются. У некоторых они просто написаны на лбу, не смотря на прирожденный покерфейс или строение лицевых пластин, другие же щеголяют ими намеренно, пересказывая, словно байки о студенческих годах, отдающие наигранностью и беспечностью. Джон пытается найти себе применение во всем этом, и сам не замечает, как к нему приклеивается это «Шепард», с другой стороны так, по слухам, зовут всех, кого не могут опознать в госпиталях, поэтому он не противится. Незачем, да и люди привыкают к нему постепенно, к нему и Нэду.

А затем приходит паранойя – после флешбеков или отголосков воспоминаний, Джон видит людей, в бело-желтом камуфляже, приставляющих оружие к затылкам других. Видит их в зданиях вокруг, во время вылазок с Нэдом, необходимость которых они отстаивали на протяжении восьми дней в коммуне. Нэд делает предположение, что это мародеры, да ведь? Но Шепард не может отделаться от чувства, что за ним следят чьи-то глаза, за каждым. гребанным. шагом. Пару раз это доходит до абсурда, воспоминания наслаиваются на то, что он возможно, краем глаза, уловил в темной аллее, засыпанном мусором коридоре или запотевшей витрине олдскульного магазинчика на нижних улицах. Каждый день они прочесывают улицы, и иногда кого-то находят.

В первый раз Джон вытаскивает из-под завалов мальчика лет четырех, чуть ли не рычащего на них сквозь зубы, измазанные чем-то черным, и, на протяжении часа пути в лагерь, прижимает его к груди, чувствуя, как что-то надламывается в его мозгу. Нэд отбирает ребенка у него из рук на пороге госпиталя и мягко сжимает растерянного Шепарда за плечо. Они были правы, они были чертовски правы, но это тот самый случай, когда подобное не доставляет удовольствия. Ни малейшего.

В этих развалинах есть люди.
Дети.

Следующую ночь Джон проводит без сна, и оживает только когда его за руку тянет знакомо Нэд, и обнимает, впервые с того пьяного вечера.

+1

9

Бессилие. Вот что он чувствует. Чувствует это каждую отмеренную заводными часами на его запястье секунду. Пустое, холодное, скручивающее где-то в груди в тугой узел все эмоции, бессилие. Вокруг все настолько незнакомо, насколько далек от них Сатурн.  И он не представляет, что делать, как делать, и делать ли вообще.

Джон. Тоже незнаком, но больше не встает между ними мягкий образ Феликса, он ушел еще в ту секунду, когда Нэд слишком близко подошел к Шепарду, жесткому, теплому, слишком реальному, чтобы быть вымыслом. И рядом с ним это бессилие только усиливается, расправляя внутри знакомые пружины, способные перестроить все его мышление и представление о реальности, как о неизбежной теперь уже действительности. Бессилие всегда толкало его на действие, порой отчаянное, порой безумное.

Губы, жесткие, сухие вначале, после пустили незнакомый, но такой необходимый с первого прикосновения объемный вкус по венам, и пришло смирение. Разорвалась та связь с Нэдом, развеянным по ветру вместе с прахом Феликса. Нет больше тоскливого, толкающего на дно боли, взгляда. Теперь есть только то, что вокруг и только тот, кто рядом. 

Кожа под его руками теплом отзывается во все клетки измученного, иссушенного болью тела, жаждущего, молящего. В этот момент Нэду действительно становится страшно, но взгляд в упор серых глаз возвращает, привязывает, незаметно делая необходимыми эти губы. Происходит страшное, происходит то, чего он боялся целый год. Он выгоняет все памятки, все черточки, детали, запахи и вкусы из своей памяти, оставляя пустоту после, которая будет заполняться без ненужных никому схожестей. Джон все понял, смахнул все преграды простым «я не он.».  Ведь его губы совсем другие; изгиб в горькой усмешке, гладкость тонкой кожи, изрезанной тонкими морщинками, с отметинами от зубов. Другие глаза, без игривого блеска, без надменной ироничности, глубокие, напряженным взглядом ждущие каждое его слово/движение. Пальцы иначе скользят по коже, вызывая совсем незнакомую телу дрожь, нарастающим гулом, словно вулканическая лава, растекающуюся по венам и мышцам. И не пахнут лекарствами.  Порывисто в ключицы жаром, его язык заглушает все доводы разума. Нэд не хочет сбежать, Нэд не хочет прошлого, ни вкусом, ни звуком. А звучит он, должно быть сам того не замечая, как изголодавшийся кот, царапающий обертку чего-то вкусного, и от того только сильнее хочется его другого, его, без аналогий, всей кожей, впитать вместе с такими разъедающими защиту, болезненное упрямство и привычку, поцелуями.

Во влажном безумстве, с губ шепотом лишь его имя, а в шепоте плещется доверие, которого он давно не испытывал. Жадные, губы сталкиваются в порыве обладать, сиюминутно, полно, близко. В каждом прикосновении к Джону благодарность и сумасшедшая открытость ему, словно бы их подгоняли друг под друга искусными выкройками. Медленное течение тепла во времени отобрало у них ощущения пространства, оставляя только сбившееся дыхание в унисон, и такое слаженное, словно отрепетированное движение рук и губ.

После еще обжигающая горечь коньяка, молчание вместо миллиона зависших в темноте слов, и Нэд устало и беспокойно проваливается в сон, окруженный его запахами, его еще отчетливым вкусом на губах, желая лишь знать, что стоит протянуть руку, и он почувствует пальцами горячую кожу, под которой светится мягко-оранжевым жизнь.

День спустя, в попытках отыскать лучшее пристанище, чем то, в котором они провели первую ночь, Уикс исследует лагерь незаметно для Шепарда, но не отставая от него, примериваясь то к одной несчастной комнатенке, то к другой, прикидывая расстояния от и до, что и откуда можно присвоить, чтобы хоть как-то улучшить их положение. Джон больше озабочен борьбой с собственной упрямой памятью, и общением с населением, разноцветным, разновозрастным и …разнообразным, одним словом.  А Уикс старается лишний раз не присматриваться, а если получается, то и вовсе избегать необходимости общаться с представителями других рас. Трется за спиной Шепарда, как пришибленный щенок, ловя каждое его движение, вникая в суть разговоров и вопросов, все больше понимая, что…черт возьми, Джон не прост.

Два дня спустя их берлога (а Уикс и не думал искать себе отдельные апартаменты) переезжает на этаж выше, где над головой не искрят оборванные скрутки проводов, не мигает раздражающе синий светодиод в коридоре, воздух чуть чище,  и даже есть подобие душа, приспосабливать который пришлось ни многим ни малым около трех часов, но зато спустя два дня пребывания в этом времени (если все таки он не умер и не попал в ад), Нэду, наконец, удается привести себя в божеский вид, и отмыться окончательно от крови Шепарда, которого, к слову,  пришлось еще поискать, прежде чем молча продемонстрировать результаты своего такого бессмысленного труда.

Третий день все еще как в тумане. Уикс пока не осознает, ведь и правда.. не осознает, насколько все плачевно, насколько тяжело Джону вспоминать и принимать факт крушения его мира, хотя, судя по выправке, он к этому уже давно привычен; и насколько невозможно Нэду, наконец, понять, что эти полумертвые, или полуживые, которые как-то существуют с ними бок о бок, прошли через ад, и что там, за пределами коммуны, там, откуда он притащил Шепарда в периметр поселения, преисподняя во всех самых красочных проявлениях. Поэтому перемещения его среди поселенцев равноценны вылазке отошедшего от приступа психа во дворик психиатрической лечебницы. Широко открытыми глазами, не видя ничего вокруг, кроме профиля Джона чуть выше уровня глаз, плотно сжатыми губами сдерживая потоки вопросов, комментариев, суждений, Уикс, кажется, готов воспламениться, стоит только кому-нибудь из рыбоголовых саларианцев речитативом обратиться к нему. Словно рефлекторно ища поддержки в серой радужке глаз Шепарда, он упрямо отводит взгляд от вопрошающих любопытных, первые дни не переставая теребивших его часы, рубашку, пуловер и пиджак. Разве что на зуб не попробовали.

Еще три дня, и весь лагерь вывернут ими наизнанку, все, кто интересовал Шепарда, изучены, успокоены и утешены. Уиксу только и остается, что тихо покашливать в кулак, не испытывая той боли от разрушений и потерь, что может испытывать только военный.. космопех, ответственный за то, что случилось, в равной степени с врагом, который оставил после себя эти разрушения. Нэд более чем уверен, что именно это и не дает Джону покоя. Потому что кроме догадок, у него нет больше ничего.. ну, разве что история жизни славного коммандера, рассказанная совершенно не внушающими доверия людьми.. и не людьми.

Больше всего в этих рассказах пугает, что Джон умер. И воскрес. Но отважиться спросить он не может.

Им так и не удается поговорить.  Каждый вечер давясь банкой полусинтетической еды, добытой, видимо, на старых армейских складах, они обсуждают возможность, даже необходимость выходить за периметр поселения. Но прежде, Нэд, запинаясь, сам еще сомневаясь, просит Джона о кратком курсе молодого бойца, включающем, в основном, правила выживания среди инопланетных рас, основы обращения с огнестрельным оружием и … прикрытие. В лице самого Шепарда, потому что Уикс не намерен отставать ни на шаг, пусть даже за периметром его ждет персональный ад. Он прекрасно понимает, что бесполезен в поисках того, что так жаждет найти Джон. Но совсем вдруг просто принять в себе то острое чувство необходимости быть рядом с ним. У него же есть куча шмотья в рюкзаке, на случай ранений, и целый контейнер откопанных в заваленном крыле госпиталя бутылечков, опознанных позже по аналогичным в медблоке как полезные, и иногда жизненно необходимые. Но вот чтобы хоть один клочок бумаги…- ведь нет. Во всем лагере не нашлось ни одного карандаша, ни одной ручки, ни одной долбанной тетрадки, да хотя бы обрывка газеты. И голова Нэда скоро будет походить на голову крепко задумавшегося Страшилы. Потребность что-то выписывать на бумагу ему приходится компенсировать сном, почти всегда глубоким в близости Джона.

Первый раз всегда страшно. И в этот первый раз, наперевес с самым щадящим плечи оружием, Нэд трусит след вслед за Джоном, обегая по квадратам квартал за кварталом такого когда-то родного и любимого Нью-Йорка. Страшно, когда из-под завалов доносятся стоны, из канализации поднимаются зловонные испарения, и с неба все так же сыпет пепел, оставляя на висках уже давно просящуюся седину.

Страшно, когда их соприкосновения так остры, даже когда истошно, но уже хрипло вопящий ребенок, пролежавший под обломками черт знает сколько времени, перекочевывает с рук Джона на руки Уикса. Остры, как если бы критически важная доза кислорода в приступе удушья толкнулась долгожданно в легкие. Каждое прикосновение, каждый контакт с его кожей приносит успокоение на какое-то время, но потом снова надо дотронуться, впитать свою дозу, удостовериться в его реальности. Его такие простые жесты сначала фиксировались Джоном с некоторым удивлением во взгляде, спустя пару дней он привык, и вот сейчас, бывает, тоже нет-нет, коснется, словно напомнить себе хочет о чем-то..

Джон чертовски устал, выкручивать себе память и так, и эдак, чтобы хоть с какого-нибудь угла понять, что именно он должен вспомнить. А что должен, даже Уикс чувствует, наблюдая за его мучениями, бессонницей измученными жестами в полутьме еще не оформившегося рассвета. Казалось, зря набивал наволочку чем помягче, сон не идет в эту ночь ни к одному из них. Нэд понимает, очень хорошо, на уровне инстинкта, что каждая их вылазка в город приближает его к встрече с неизбежным. Рано или поздно Джон вспомнит все. И тогда, возможно, Нэду не останется места в его жизни, в его карьере.. или что от нее осталось. И тогда снова Нэд заблудится в пустоте.

От этого горечь разливается во рту, так ощутимо, что хочется сплюнуть.

Все еще не обнаруживая свою бессонницу, изучает его профиль, рассчитывая интервалы между его вздохами в темноту, и, в какой-то момент не выдерживает, смыкая пальцы на его запястье, утягивая к себе ближе в руки, вздыхая сам, обнимает, тут же чувствуя сумасшедший ток крови от сердца в голову, и по кругу. Замирает внутри от мысли, что ведь это, возможно, последняя возможность провести, как и в ту ночь, кончиками пальцев по несросшимся шрамам на его лице, медленно, уже без удивления. Последняя возможность дотянуться до его лица теперь губами, чувствуя сразу его вкус, еще не забытый. Вечно мерзнущими ладонями, видимо от пакостного воздуха, в котором так мало кислорода, пробраться под одежду, рискуя задеть по незажившим еще ранкам от этих страшных проводов, что торчали из него при их первой встрече. Тронув один осторожно, и, не чувствуя, чтобы Джон при этом вздрогнул, или хоть как-то среагировал, тепло ладонь на грудь над сердцем устроил. В желании усыпить, помочь ему провалиться в долгожданный, но привычно зыбкий сон, движется легкими прикосновениями губ по его лицу, что-то при этом умудряясь проговаривать шепотом.  Джон. Такой незнакомый, такой вдруг необходимый, и такой уже мысленно потерянный.  Его губы приоткрылись, и только от этого бездумно целующий его висок Нэд замирает, чувствуя набирающие обороты потоки жара внутри.

Хочется его, в сгущающейся перед рассветом тьме, в колких объятиях шерстяных накидок, в полуразрушенной, убого обустроенной комнатенке, непривычно естественно хочется. Нэд редко поддавался раньше такому томящему желанию, потому что еще не знал, что, упустив шанс, можно больше не успеть. Однажды смирившись, сейчас будто бы не было кроме этого десятка дней ничего раньше, и, возможно, ничего больше уже и не будет. Оттого Нэд целует зовущие безмолвно губы слишком напористо, с внутренним рокотом, выплескивающимся в полурык, в полустон, сжимает его плечи, судорожно пальцами комкая одежду.  Глубже, сталкиваясь языком с его, ведь ничего более понятного и правильного в его голову сейчас прийти не может. Больнее, ведь как успеть впитать в себя то, что так просится под зубы; мягкая плоть его губ, с готовностью пускающих и ждущих. Жесткий подбородок в обхвате пальцев, пульсирующая кожа шеи под его запястьем.  Стоит того, чтобы пустить жар по венам полным ходом, не противясь.

Не помня себя от резкой жажды, неутолимой ни поцелуями, ни стирающими все вопросы руками под одеждой, Нэд спускает с поводка все эмоции, рвущие его грудь в клочья. Отдаваясь им, хочет для Джона большего, стягивая все преграды с их тел слишком поспешно, чтобы помнить о травмах. Гудящее пространство вокруг отзывается эхом на его стон, когда кожа к коже, горячо и близко, когда на вкус испробован каждый миллиметр его тела, и уже нет сил быть не в нем, стремясь не к разрядке, а к соединению в одно, в единое.

Изгиб его шеи и плеча танцует перед глазами, размеренно, плавно, каждый его позвонок, кажется, отпечатывается на груди, когда Джон принимает его, едва ли сам удерживаясь от спешки. И спешить нужды нет, нет стремления все закончить быстро, потому изгиб шеи так беззащитен в медлительности, требуя ласки.  Только пальцы в его волосах, путаясь, цепляясь за бугорки позвонков на шее, словно снимают с Джона невидимую пелену забытья, такой нужной сейчас лаской к плечам стремятся, чтобы удержаться за него, и не сорваться.

+1

10

Ощущениями спешка по рукам, пробираться под одежду, срывая все, что между – темноту, в которой можно угадать лишь изгиб профиля, в которой хочется коснуться, чтобы ближе, чтобы дальше. Звук очередного дождя, вязкого и горячего, вместо долгожданной прохлады и воды. Где-то далеко гремит гром, но он почти не слышит ничего, кроме. Вздохи, его вкус, его запах, его близость. Джон стонет, и звук эхом отдается в Нэде, повторяется снова и снова. Припухшие губы, сдержанные ласки, - не спешить, почему так хочется не спешить, - и у них, кажется, срывает все предохранители.

Кожа к коже, Джон не замечает, как быстро они избавились от привычных уже преград. Целовать – по кромке волос, вдоль челюсти, тишина, невыносимая пару минут назад между ними в этой кромешной тьме, прерывается то тут, то там, и Джон чувствует, что дышит, и не может надышаться. Касанием руки по колену, медленными поцелуями вниз по груди. Прикусить, и ответный вздох вызывает у него несмелую улыбку. Чужие пальцы в волосах, Нэд прижимает – ближе, дальше, провести кончиком языка, чтобы снова услышать его, а затем торопливые жесты, сильные движения.

Нэд…

Подминает горячо под себя, так близко, что от этого сносит все ощущение реальности – теряется в ощущении выгнутой спины, его поцелуев по коже над лопаткой, безумная переплетенность с ним. Он берет, и Джон кусает себе губы в тщетных попытках быть тише, дрожит, впуская, дальше, глубже, полнее – чувствами по венам, в виски и суперновыми под веками.

- Еще…

В скрещенные руки, так на максимуме открыто впервые, кажется, за всю свою искособоченную жизнь. Просьба совершенно неуместная, потому что он движется, он движется, и Джон закрывает глаза. Пугающе глубоко, ритмом, слыша ответное где-то над ухом. Долгое, тягучее, влажный поцелуй, укус в плечо, его пальцы в волосах, - направляет, движется все быстрее, и Джона замыкает на нем, его дыхании, руках, желании. 

- Нэд…

Он кончает, зажимая Джону ладонью рот, и остается только ответить острым, выгнутым, выбитым стоном, безумным ритмом дойдя до точки.

*
Его отражение смотрит с каждого угла, и получается только бежать – бежать вперед и вперед, дальше и дальше. Почему так не хочется быть им? Почему так неуютно от ожидающих взглядов всех вокруг. Подобное малодушие – трусость - это не совсем он. Оно чувствуется неправильно, но, черт возьми, пусть все оставят уже их в покое. Сколько можно – спаситель галактики мертв, его нечего выкапывать из руин Цитадели.

Возможно, он был счастлив и работал в магазине сувениров и продавал чертовых рыбок.
Возможно, ему было приятно возиться с рассадой в саду старого генерала в отставке.
Откуда ему известны все эти детали жизни чужого человека? Откуда у них все эти гребанные ожидания. Откуда воспоминания, пробирающиеся в переносицу, неисправным краном по барабанным перепонкам.

Кажется, у него была привычка не оправдывать ничьих ожиданий, кроме собственных.
Кажется, у него была привычка делать все самому, так, как положено, так, как необходимо – чувство, засевшее глубоко под корой мозга, где-то за левым глазом.

Джон поворачивает голову, и в предрассветной серости слышит близкое чужое дыхание. Нэд спит, сжимая его в своих сильных руках, когда-то потерявших что-то слишком ценное, и видно, как разглаживаются морщины у него на лбу. Те, которые Джон искал в первых секундах их близости в темноте, которую нечем пробить. За окном всегда тучи, за окном не видно ни одной звезды, не горит ни один фонарь. Подобная тьма еще страшнее, чем тишина когда-то бурлящего здесь города.

Если бы от страха была еще хоть какая-то польза.

Джон вслушивается бездумно, теплой ладонью вдоль обнаженной спины Нэда, осторожно, почти незаметно, - не разбудить, - и понимает, что ему не хочется бежать.

*
В это утро очень просто забыть о том, что происходит за пределами выделенного им квадрата для жизни. Нэд просыпается, и снова хмурится, от чего Шепард старается подавить смешок, но совершенно не выходит. Кажется, Уикс всегда ходит нахмуренный, обдумывающий все на свете, и Джон невольно вспоминает, как в эти восемь дней он всегда был рядом. Обернуться, а он за спиной -  слушает, идет, и опять-таки задумчиво хмурит лоб, так уже привычно. Поначалу Джон удивлялся, но привык слишком быстро, смотрел, искал его в толпе, и неизменно находил рядом с собой.

Вчера он был вымотан до предела – напряжен пол ночи, будто солдат, ожидающий налета, - и тем более странно видеть его таким расслабленным, распластанным на кровати. Джон не сразу понимает, что откровенно любуется этим зрелищем, словно стараясь запомнить, как можно больше. Спокойное дыхание, проступающую в висках и на затылке седину (у него самого тоже нашлось бы пара дюжин белесых прядей), чуть приоткрытые губы и совершенно старинные часы на ремешке, обхватывающем запястье.

Шепард знает, насколько в этот момент ему нужно – хочется - оставаться тихим. Незаметным, даже, может, незначительным, но посторонние мысли все-таки лезут в голову. Стоит только перевести взгляд чуть влево, сощуриться от неожиданных солнечных лучей, безразлично скользящих по обломкам зданий. Стоит лишь на минуту вспомнить, что все считают, будто это его рук дело, так и просятся пальцы в висках, закрыть лицо ладонями, отгородиться, держать дистанцию. Джон прекрасно помнит еще кое что - пол сотни разномастных версий, рассказанных впопыхах, с блеском уважения в глазах незнакомых людей. Помнит чужую жизнь, пересказанную воздыхателями…

Неожиданно его втягивают в долгий поцелуй, и Джон широко улыбается в губы Нэда.
- Хэй, - вместо приветствия, и внимательные глаза напротив, - Я тут раздобыл совершенно паршивый кофе…

Возможно, это все его вина. Возможно, он и есть тот славный парень, надравший задницу чудовищам из далеких глубин космоса. Определенно сейчас он не в том положении, чтобы горевать обо всем этом.

Нэд роется в разбросанной вокруг кровати одежде, и садится рядом за самодельный стол, воруя еще один поцелуй, и Джону вдруг становится очень спокойно.

Он включается в разговор, смеясь над чудовищным зевком Уикса в его сторону, но краем глаза успевает уловить чью-то неподвижную фигуру на испещренной зазубринами крыше здания напротив. Человек долго смотрит прямо на них, поблескивая интерфейсом визора.

0


Вы здесь » CROSSGATE » - потаенные воспоминания » waking up to ash and dust


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC