К ВАШИМ УСЛУГАМ:
МагОхотникКоммандерКопБандит
ВАЖНО:
• ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ! •
Рейтинг форумов Forum-top.ru

CROSSGATE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » CROSSGATE » - потаенные воспоминания » черный снег на белой земле


черный снег на белой земле

Сообщений 1 страница 30 из 32

1

ЧЕРНЫЙ СНЕГ НА БЕЛОЙ ЗЕМЛЕ
http://s017.radikal.ru/i429/1410/e9/7d596f0a7b9e.gif
http://s50.radikal.ru/i129/1410/e6/892e9284cbaf.gif http://s020.radikal.ru/i720/1410/59/5cebf71eb30f.gif http://s019.radikal.ru/i625/1410/93/c789b276f996.gif
[steampunk]

Мир, в котором механизмы двигает сила пара. Мир, в котором Первая мировая все равно началась. Мир, в котором Германия толерантна к мутантам, а Соединенные Штаты Америки - нет. В этом мире предстоит пытаться выжить гениальному ученому, который ненавидит мутантов, но вынужден изобретать средство, чтобы усилить их способности.
Вы согласны, что это не может закончиться добром?

участники: Quentin Beck, Ludwig Breier, Brad Colbert.
время: десятые годы двадцатого века.
место действия: альтернативный мир, Германия, Америка.
предупреждения: сюрпри-и-из.

+2

2

Газовый рожок над столом мигал и тонко шипел. Массивная столешница, когда-то благородного, букового цвета, в утренних сумерках казалась серой, потеки и пятна застыли на ней, как плевки. Разбросанные по столу исписанные бумаги на первый взгляд годились разве что на то, чтобы в них заворачивать рыбу.
  За столом сидел сгорбленный тощий молодой человек лет двадцати пяти и попеременно поглядывал то на рожок, то на серое осеннее небо за оконной решеткой, видимо, размышляя, хватит ли ему уже света так и не проглянувшего солнца, или придется и дальше терпеть вызывающее мигрень мигание лампы. На нем был старый, давно потрепанный и ставший абсолютно бесцветным костюм, на плечах болталась солдатская шинель, которая была ему явно не по размеру. Его волосы, тоже когда-то каштановые, посерели вместе со всем содержимым маленькой, захламленной комнаты. Глаза за линзами очков казались просто черными.
  Молодого человека звали Квентином Беком, он был недавним выпускником Гарвардского университета. Еще один блестящий биохимик из знаменитой династии Беков, которая вот уже почти тридцать лет занималась вопросами мутантов и мутаций. Отец и дед без ложной скромности обещали научному сообществу, что Бек-младший превзойдет их обоих. И он бы наверняка это сделал, если бы судьба дала ему такой шанс. Если бы не тот проклятый дирижабль и трус-капитан… Если бы не лающий немецкий бас в ушах и статья с его собственной фотографией, которую ему буквально ткнули в нос. Если бы не эти серые блеклые стены и дождь со снегом за окном. И если бы не зуд в правом плече.
  Квентин до боли сжал в пальцах стальное перо (молодой человек был левшой, и родители настояли, чтобы его не переучивали).  Он знал, что ни в коем случае нельзя задирать рукав и расчесывать опухоль. Он, как мог, заставлял себя отвлечься от мерзкого ощущения и  продолжал писать. Чистые листы веером лежали поверх уже исписанных. Квентин привык переворачивать бумагу почти вверх ногами – каждый левша изобретает свой способ, как обмануть  реальность  и писать справа налево. Леонардо, например, наплевал на все условности и писал слова в зеркальном отражении. Бек тоже так умел, но считал, что это неэтично. Его пометки нужны не только ему. Не столько ему, если уж быть честным. Ровно через десять минут, если, конечно, покашливающие настольные ходики не врут, к нему в комнату войдет солдат и заберет все исписанные листы. И Квентин увидит их в следующий раз только через несколько дней, после того, как их внимательно изучат и снимут пару каллиграфических копий. Предварительно переведя на немецкий, разумеется.
  Бек через силу дописал абзац до точки, и ручка сама выскользнула на пол. Он зажмурился до слез, но сил терпеть больше не было: скинув шинель и закатав рукав, Квентин вцепился ногтями в пожирающую плечо, ставшую пугающе-твердой опухоль. С опаской приоткрыв глаза, молодой человек застонал сквозь зубы: сегодня рука была уже не просто ярко-красной – под кожей наметились отчетливые синие и черные пятна. Как это случилось? Почему с ним?
 
  Его семья занималась проблемой мутаций почти тридцать лет. Все началось с его прапрадеда, энтамолога и заядлого коллекционера бабочек. Именно он первым заметил локальные изменения некоторых видов насекомых и рискнул связать их с паровыми технологиями. Дело продолжили его сын и дочь. Да, мисс Гвендолин Бек по силе духа и ума не уступала никому из мужчин в своем роду. И хотя она так и не стала официальным членом научного общества, никто никогда не оспаривал тот вклад, который она внесла в дело изучения мутаций. К счастью, никто не знал, чем она поплатилась за годы исследований в самых биологически опасных районах. Ее выродка-младенца, появившегося на свет рядом с угольными шахтами Шотландии, утопили в ручье, куда сбрасывали отходы.
  Так Беки первыми узнали, чем грозит век технологий. И они пообещали сами себе, что не позволят человечеству переродиться в племя уродов. К счастью, правительство родных Штатов было с ними в этом полностью солидарно.
  Квентин, как честный американец и достойный потомок своей семьи, вырос в атмосфере отвращения к мутантам и всему ненормальному. Он осознал его раньше, чем научился считать. И писать левой рукой. Он рос и учился с мыслью, что найдет средство остановить мутации. И все должно было быть с точностью наоборот!
Почему это случилось с ним?

Отредактировано Quentin Beck (2014-10-20 21:05:32)

+1

3

Если честно, Людвигу никогда не нравились мутанты. Просто потому что он справедливо их опасался, как и всего непонятного и неизведанного в этом мире. Общаться с представителями мутантов ему доводилось не очень часто, но все же куда спокойнее было с теми, чьи мутации не очень видны. От всего, у чего торчали лишние конечности, щупальца, кости, он бежал, как от огня. И толком не знал, почему так. Может, его в детстве напугал какой-нибудь представитель этого самого семейства, а может, это была ничем не обоснованная неприязнь.
А еще Брайеру никогда не нравились модные тенденции.
А в Германской империи еще с прошлого века (то есть настолько давно, что было уже не модой, а традицией) стало модным любить мутантов. Ну, или уважать, или что там еще можно с ними делать. Людвигу это все не очень нравилось, но ему всегда хватало мозгов, чтобы не иметь возражений против политики государства.
Мутанты – это высшая раса, как гласят заголовки газет? Пускай, Людвигу от этого не холодно.
Быть не таким, как все – здорово, даже замечательно, к этому стоит стремиться? Пусть, ну а у Людвига просто нет никаких способностей, достойных того, чтобы их развивать до состояния сверхъестественной мощи.
Мутанты, мутанты, мутанты, мутанты то, мутанты се – да пожалуйста, да на здоровье, да сколько уже можно-то?!
Ну, а потом началась война, и Людвиг был уверен: уж это-то точно не его история. А потом оказалось вот как: призвали защищать драгоценный Фатерланд, хотя не очень-то и хотелось. Но тут разве откажешь?
Но бог миловал – занесло куда-то глубоко в тыл, на исследовательскую станцию. Спасибо, что хорошо учился в школе. Но пусть умники не ходили в штыковую, не лежали в окопах, не летали на хлипких Фоккерах – здесь было даже хуже. Потому что здесь изучали мутантов.
Делали все, чтобы развить, усилить их способности, чтобы сотворить новые виды. И во всем этом (пусть не мозгами, а исключительно административно) приходилось участвовать Людвигу. Который, сцепив зубы, делал все то, что приказывали. Просто потому что почему бы не делать? Им платили явно больше, чем пехотинцам – можно было прилично скопить на мирную жизнь. Ведь когда-нибудь эта война закончится?
Но в целом ничего страшного в несении такой службы не было. Деньги плюс еда плюс безопасность – получалось очень даже ничего.

Людвиг шел, насвистывая негромко новенькую песенку - «Лили Марлен». Выходило совершенно непохоже, хотя бы потому что настроение Брайера было куда лучше, чем предполагалось в песне. Он не грустил, не тосковал, не был влюблен, он тащил поднос и зажатую подмышкой папку по коридору.
Наручные часы показывали ровно то время, в которое следовало открыть дверь в комнату, похожую не то на келью, не то на склеп – хоть это далось ему не так уж просто. Наконец-то подковырнув замок, Людвиг толкнул дверь ногой и боком протиснулся в комнату. Тяжелая дверь тут же закрылась за ним.
- Привет, - Людвиг поставил поднос с тарелками на край стола, пододвинул его, сдвигая из-под руки ученого бумаги. – Приятного аппетита и давай бумаги.
Оставив поднос на столе, Брайер требовательно раскрыл папку, которую тащил с собой специально для того, чтобы Квентин вложил туда свои записи.
Парень был очень уж странным: выглядел моложе своих лет, осунувшийся, ссутуленный, похожий скорее на грустного воробья, чем на гениального ученого. Впрочем, не совсем правильная аналогия – больше у  Людвига не было знакомых гениев, чтобы сравнивать их.
А еще он вызывал жалость. Простую человеческую жалость. Ну кому понравится быть пленником, работая на врагов за еду и..ну…допустим, эту койку таки можно назвать постелью. Вот и Людвиг понимал, что никому. Поэтому искренне сочувствовал Квентину.
Брайер покопался в кармане и положил на край подноса жестяную баночку-таблетку, наполненную травяной мазью – подарок от матери, привезенный из последнего отпуска. Ничего новомодного, только природные материалы. Людвиг знал только, что ученый ранен – он видел, как тот мучается, морщится, цепляясь за плечо, но не знал, чем помочь. Сделать перевязку? Если рана загноилась, бинтами тут не поможешь. Если пошла гангрена – то дело совсем беда.
- Тебе помочь? – он все-таки кивнул на плечо.

+2

4

Дверь в его комнату – или правильнее говорить камеру? – несмотря на свои устрашающие габариты, открывалась с чуть слышным скрипом. Квентин уловил его в последний момент и успел только неудачно дернуть вниз край рукава, чтобы прикрыть черные пятна.
  «Дурак, дурак, дурак!», - обругал себя Бек. Он ведь только что вспоминал, что сейчас должен прийти охранник с завтраком. Тот и пришел. Минута в минуту, как заведено у немцев.
  Солдат на вид был его ровесником. Молодой парень, которого, кажется, звали Людвигом, удивительно улыбчивый для этого пропитанного безысходностью места. Он приносил еду, конвоировал Квентина до лабораторий и иногда, с разрешения начальства, выпускал погулять по двору. Квентин с опасной глянул снизу-вверх, гадая, успел ли Людвиг сообразить, что у него с рукой.
  В Германии к мутантам относились хорошо, даже слишком. Рейх видел в них мощь, оружие. В особо удачных экземплярах, хоть таких было и мало, кайзер когда-то даже рискнул увидеть будущее. Но все это, разумеется, не относилось к тем, кто начинал мутировать после двадцати. Потому что в зрелом возрасте вирус нарушал работу мозга необратимо, и человек превращался в животное. В очень уродливое, как правило, животное. Его, конечно, все еще можно было использовать в военных целях, но о «будущем» таким несчастным стоило забыть. Правда, они очень скоро переставали понимать, что означает слово «будущее».
  Квентин еще на старших курсах решил посвятить свою жизнь именно тому, чтобы найти лекарство от неврожденной мутации. Он написал статью о влиянии вируса на мыслительную деятельность. Эта статья и стала его приговором. В последнее время Бек очень часто  возвращался в воспоминаниях к этим нескольким страницам, которые сломали к дьяволу его жизнь.
- Здравствуй, - вяло откликнулся Квентин. Есть не хотелось. Молодой человек знал, что это симптом первой стадии мутации. Дальше будет высокая температура и общий упадок сил. А на второй стадии он будет готов сожрать лошадь.
  Поспешно повернувшись так, чтобы больное плечо оказалось в тени, Квентин стал одной рукой собирать бумаги. Первым делом осторожно отложил в сторону чистые листы, как будто они были гораздо ценнее уже измаранных. Потом, не сортируя и не просматривая, сгреб в один ворох все заметки и вложил в раскрытую папку.
  Пока он возился, Людвиг сделал странную вещь: достал и поставил на стол какую-то жестяную банку. Квентин в недоумении уставился на нее.
«Они уже все знают? Ну конечно, лаборанты наверняка видели! Тогда почему не прислали врача? Чем какая-то мазь может помочь?»
  Но, присмотревшись, Бек понял, что банка была явно не аптечная.
- Что это? – Квентин поднял голову. Он старался не морщиться от боли, но выражение растерянности убрать с лица не смог. – Ты думаешь, что это сможет мне помочь?
  Может быть… может быть, они не поняли, что он заражен? Решили, что от укола мутанта-скорпиона рука просто загноилась? Их доктор Геллер недавно выдвигал теорию о том, что не все люди могут заразиться вирусом. Конечно, этим идеям было пока далеко до разработок его семьи, но… разумеется, они должны считать, что Квентин не подвержен заболеванию, ведь он вырос в стране мутантофобов! А может, начальник комплекса и вовсе ничего не знает? Может быть, эту странную банку солдат дал ему по собственной доброте душевной?
  В других обстоятельствах Беку понадобилось бы ровно две секунды, чтобы понять, что мысль откровенно смехотворна. Но он слишком устал, по его организму бродил вирус, ломая одну за другой крошечные частички хрупкого «я», и к тому же у него уже начала подниматься температура. И так хотелось ухватиться за соломинку…
- Давай… давай попробуем, - он подставил руку, стараясь все-таки не попадать в пятно света.
  Может быть, солдат сейчас ничего не поймет. И Квентина не запрут в клетку еще хотя бы пару недель. У него будет время, чтобы закончить последний эксперимент. Многое станет понятно… Кого он обманывает? Чтобы найти лекарство, ему нужно не пятнадцать дней, ему нужны годы!

Отредактировано Quentin Beck (2014-10-21 17:16:20)

+2

5

Квентин выглядел еще более плачевно, чем обычно, что Людвига, сына медсестры, крайне расстраивало. Может, это  и в самом деле как-то передается по наследству, и хотя Брайер не был врачом ни разу, и даже желания такого никогда не испытывал, помочь все равно хотел.
И его желание помочь разрасталось до размера этой комнатки, упиралось в стены и потолок, и вот-вот должно было выйти боком. Просто потому что нельзя доверять американцам.
Поймав себя на исключительной прогерманской, буквально насажденной мысли, Людвиг поморщился, подровнял листочки, который ученый небрежно впихнул в папку, заправил уголки под сгибы и затянул тесемки. Теперь ни один ценный (ну, или не очень) документ или рисуночек не имел ни малейшего шанса к побегу. Эта папка с бумагами ужасно напоминала ситуацию Квентина: когда каждый листочек к листочку, все это закреплено скоросшивателем, завязано и подшито – не выскользнешь даже.
Ну а как человеку жить в неволе?
- А поесть бы надо, - уверенно сообщил Людвиг, настойчиво пододвигая плошку с супом (или это макароны?) к Квентину. – Вот когда перестанут еду давать – тогда можешь не есть.  А сейчас нужно. Для мозгов полезно.
По крайней мере, Брайер где-то что-то такое слышал. От мамы, наверное.
Честно говоря, Людвиг не ожидал, что ученый согласится. Но тот проблеял это так робко и неуверенно, что осталось только сомневаться – а он сам-то уверен в своем ответе, или не очень-то соображает, что говорит?
- Ну, давай так давай, - поддавшись общей неуверенности и унынию, царящим в комнате, Людвиг осторожно потянул рукав, щурясь и пытаясь рассмотреть в рассветной темноте хоть что-то. Ну там рану. Гной. Гангрену. Хоть что-нибудь?
И гангрену, похоже, все-таки рассмотрел.
- Что это? – ошарашенно пробормотал Людвиг, нащупав пальцами выступающий под кожей бугор. Если это гной – то он больно плотный. А по цвету похоже на гангрену. И раны, что характерно, нет. Это скорее что-то вроде обморожения с…эээ…как бы… некоторым подкожным происшествием. Людвиг, как не старался, не смог подобрать какой-нибудь медицинский – или хотя бы цензурный – термин. Нецензурных нашлось в достатке.
- Фуф, - Брайер потер лоб и неохотно открыл баночку. Он даже уже засомневался в своем желании помочь. А вдруг эта дрянь заразна? Мало ли, как это передается.
Ну, ладно, раз уж взялся помогать, помогай, а не мотай сопли на кулак. Людвиг отложил в сторону крышку, обмакнул пальцы в густую, прохладную мазь и осторожно повернул плечо Квентина к зыбкому проклевывающему свету, мешающемуся с желтоватым светом лампы.
Стало еще хуже, еще печальнее, еще безысходнее. Ну и как с таким жить?
- Если вдруг будет больно – скажи.
Брайер смазал с ладони густые разводы и очень осторожно провел пальцами по темным пятнам на коже. Повозил по ним, вдыхая терпкий травяной аромат и успокаиваясь.
Может, эта мазь и не поможет ничерта. Но настойка мяты очень хорошо успокаивает, а ее, судя по характерному запаху, пытающемуся перебить прочие травы, матушка добавила от души. Подумала, наверное, что у сына работа нервная.
Да будешь тут не нервным – он уже унтер-офицер, а гоняют, как мальчишку.
Неизвестно, как там с ученым, но сам Людвиг все-таки успокоился. Мысль о том, как парень будет жить, если ему ампутировать руку по самое плечо, покинула его, опасения, что эта болезнь может быть заразной, тоже ушли.
Оставалось только…
- Может быть, тебя к врачу? Сегодня Франц на вахте, а я его знаю…
Хотя, если честно, то лучше не к Францу, а к гауптманну Эфельбаху. Пусть Франц и лоялен, и не очень-то понятлив, но его знания в медицине оставляли желать лучшего. В то время как Эфельбах был мимолетной звездой хирургии, но тут дело не обошлось бы без тонны протоколов и справок. Да и вряд ли он захотел бы лечить не-немца.
Многие врачи последних лет делились на радикальных приверженцев одной нации и лояльных «простых врачей», готовых лечить всех, кто в этом нуждался. Раненные немцы, раненные англичане, больные и зараженные… но Людвиг не встречал таких врачей, они все, видимо, были на фронте. Как неблагонадежные.

+2

6

- Для мозгов полезно.
  Квентин тоскливо улыбнулся и вдруг обратил внимание, что солдат явно его младше. Он раньше ни разу не заговаривал с Людвигом, уверенный, что даже этот улыбчивый парень, на поверку окажется просто очередным бездушным винтиком тоталитарной немецкой машины.  Оказалось, что зря казалось.
- Что это?
  Тут Бек осознал, что сделал вторую страшную глупость за утро. И попутно убедился, что Людвиг действительно ничего не знает о мутациях. Лгать Квентин не умел совсем, но что-то сказать надо было.
- Опухоль. Это наследственное. Она… здесь ее нечем лечить, - он запинался и мямлил, так что было бы чудом, если бы новый знакомый разобрал хоть слово. Но переспрашивать тот не стал.
  Немец открыл банку со своей чудодейственной мазью и стал осторожно втирать ее в больное плечо. Квентин не сопротивлялся. Верхняя «корка» сильно чесалась, а действия Людвига хоть немного, но успокаивали зуд. Болело плечо гораздо глубже, и туда вряд ли добралась бы какая-нибудь мазь. Впрочем, это было не так уж важно. Квентин почувствовал сильный приятный запах. Хотя что угодно было приятнее запаха сырости, который витал в углу над его койкой. Он снова улыбнулся Людвигу – на этот раз с искренней благодарностью.
- Может быть, тебя к врачу? Сегодня Франц на вахте, а я его знаю…
Сиплое «Нет» выскочило раньше, чем Квентин до конца осознал, о чем вообще идет речь. И снова надо было как-то объясняться.
– Нет, пожалуйста. Я знаю, что это заболевание нигде не лечат, кроме Штатов. Если врачи узнают, они просто отрежут мне руку. А я… знаешь, я все еще надеюсь, что что-нибудь изменится. Может быть, меня… выкупят. Или обменяют. Или война… – он не сказал «закончится», просто посмотрел на Людвига через стекла очков.
  В ушах сам собой заскрежетал голос с металлическим отзвуком. На дирижабле, на котором он летел, были установлены музыкальные аппараты для развлечения пассажиров, но в тот день они крутили всего две перфоленты. Одна гремела военным маршем, а вторая рождала в недрах скрипучей железки хриплый голос неизвестного диктора.
«Помните, все немцы свято уверены: война закончится победой Германии. Абсолютной, бескомпромиссной победой. Полным подавлением сопротивления, а значит – уничтожением каждого, кто откажется подчиниться».
  Квентин некстати вспомнил, как он сидел у окна, смотрел вниз и пытался представить себе, что там, на этих расчерченных дорогами квадратах лесов гибнут люди. Война тогда была одновременно близко и далеко от него. Близко, потому что на фронт ушли многие знакомые, потому что с полок магазинов пропадали товары, потому что с ближайшего вокзала почти перестали ходить пассажирские поезда. И в то же время смерти были только на страницах газет, в некрологах и на фотографиях. Никто не хотел верить, что однажды выстрелы будут звучать за их собственными окнами.
  Теперь Квентин иногда слышал выстрелы. На рассвете и на закате. Редко – одиночные, чаще – короткие залпы. И после этого - всегда задушенный вой умирающего зверя. Стоило вспомнить этот заунывный предсмертный вой, - который вообще-то должен был греть его сердце «борца за чистоту человеческой крови», но почему-то только леденил кровь, - и мысль о том, что его кто-нибудь здесь найдет сразу казалась смешной и глупой. Но где-то в глубине души Бек и правда надеялся.

+2

7

Квентин дернулся под его рукой, и Людвиг замер с растопыренными пальцами, на которых масляно блестела мазь. Ну нет так нет, чего же так кипешевать сразу…
- Хорошо-хорошо, я никому не скажу, - и это было все, что Брайер мог бы сделать. Потому что он и так мог здорово огрести: если там наверху узнают, что он не сообщил о каком-то изменении в существовании Квентина, будет ого-го какая беда.
- Ну да, было бы досадно, если бы ты остался без руки. Она тебе еще пригодится на гражданке.
Конечно, здорово бы было, если бы парень смог наконец-то покинуть это затхлое помещение и вернуться домой. Кто не хочет вернуться домой? Все хотят, и Людвиг – очень-очень-очень. Здесь, в Рейнской зоне, кажется, что Оснабрюк – рождественская сказка, или сон, или то, чего никогда не было, но Брайеру очень хотелось, чтобы было.
Но война-то…
- Война обязательно скоро закончится, - поймав огрызок недосказанного предложения, уверенно отозвался Людвиг. Ему самому очень хотелось в это верить. И он, надо сказать, верил.
Продолжать наносить мазь он не решился, еще раз вдохнул успокаивающий мятный запах и вытер руку о штанину. Черт возьми, а что делать? Это же всего лишь травяная мазь, ничего не случится.
- В общем, вот, - протянул Людвиг, закручивая крышку на жестяной баночке и оставляя ее на столе. – Оставлю у тебя, используй раз в день. Или можешь меня подождать, я завтра снова…мда…А сейчас посиди так, а то все смажется о ткань.
Людвиг еще какое-то время помолчал, не зная, какие указания стоит дать, и давать ли их вообще. Кажется, за сегодня Квентин сказал ему столько слов, сколько не говорил до этого никогда раньше. А ведь всего лишь стоило проявить участие и толику заботы. И хорошо, что Людвиг вспомнил о подарочке от матери. Сам-то он не резался, не царапался и не сбивал колени уже давно.
- А пока поешь, пожалуйста, и я заберу тарелки. А я тут…посижу.
Но сидеть не хотелось. То, что творилось на койко-месте, повергло Людвига сначала в шок, потом в ужас, а потом ситуация нормализовалась до удивления. Он глубоко вздохнул и даже не стал присаживаться. Вместо этого осторожно стянул с койки две тряпки, которые вроде как выполняли функции покрывала и простыни. В целом же это было похоже на то, что оборачивают вокруг швабры, чтобы вымыть полы. В казарме. Армии времен прусского расцвета.
Небрезгливого, в общем-то, Людвига передернуло, пока он сворачивал «постельное белье» в узел и завязывал его.
- Верну к отбою, - хотя лучше бы просто выкинуть. И Людвиг уже, кажется, знал, где достать новое постельное белье. Все будет лучше, чем это.
Квентин поковырялся в еде, но есть все-таки не стал. Не то что бы это сильно расстроило Людвига, он пожал плечами, забрал поднос со стола, положил на него папку с бумагами, прихватил узелок поудобнее и попятился к двери. Идти было не очень-то удобно.
- Ну, до вечера.
А может, получится и раньше. Брайер боком протиснулся в дверь, накинул снаружи щеколду и зашагал по коридору. На него весьма странно косились, что не помешало Людвигу спокойно дойти до столовой, поставить поднос, забрать папку, а грязный узел засунуть в мусорный бак, над которым вились мухи.
Перехватив папку поудобнее, Людвиг отправился к начальству на доклад.

+2

8

One man, one mission
One plot to save the world
Reclaim all races and embrace our destiny
Changing history when the colliding comes
Where will you run?
Come with us if you want to live

Родина сказала: «Надо!». Морская пехота ответила: «Есть!».
Привычки оспаривать или обсуждать приказы у Брэда Колберта никогда не было. Раз уж командование сочло его подходящим для выполнения задания по вызволению учёного, находящегося в плену чуть ли не в самом сердце Германии, права спорить у Брэда не было. Тем более что он действительно был одним из лучших, а вкупе с некоторыми другими качествами — действительно лучшим кандидатом на роль спасителя-одиночки.
Задание было сложным, действительно сложным, но не невыполнимым — Брэд вообще считал, что невыполнимых заданий не бывает, особенно когда задействуется столько мощностей и сил. Шутка ли, им выделили отдельный дирижабль, и если потеря одного сержанта, каким бы хорошим солдатом он ни являлся, не была для армии Соединённых Штатов большой проблемой (это война, в конце-то концов, потери здесь неизбежны), то в отношении военного корабля дело обстояло совсем наоборот. Видимо, этот учёный действительно имел огромную ценность. Какую именно, Брэду не сообщили, хотя о Квентине Беке он кое-что и слышал, так что примерное представление о важности его изысканий имел.
Надо сказать, операция была разработана с учётом всех возможных рисков, хотя это и создавало дополнительные трудности для самого Брэда. У него было чуть больше половины суток, чтобы проникнуть на базу, где держали учёного, забрать его оттуда и вернуться вместе с ним к тому месту, где их должен был забрать дирижабль. Дольше их ждать не станут, вероятность того, что немцы засекут корабль, и так была слишком высока.
Все риски были тщательно рассчитаны: от места, где должен был приземлиться парашют Брэда, до времени, которое он должен был провести внутри базы. На любом этапе, естественно, существовала вероятность всё провалить, но Брэд не зря проходил обучение в разведшколе: практически для каждой случайности у него был припасён запасной вариант действий. И ещё несколько на случай непредусмотренных случайностей.
Благо, как минимум первая часть операции развивалась по плану: Брэд без особых приключений добрался до базы, воспользовался поддельным пропуском и даже не привлёк особого внимания охранников. Даже несмотря на рост, внешность Брэда не сильно выделялась: шведское происхождение играло на руку. Родись он в Германии, был бы эталонным арийцем.
В отличие от Бека, которого даже с закрытыми глазами нельзя было принять за немца. В этом Брэд убедился, когда после недолгих манипуляций с замком открыл дверь его камеры, найти которую тоже оказалось не слишком сложно: Брэда снабдили подробным планом базы с отмеченными постами, графиком смен и возможными путями побега.
Мистер Бек, — негромко сказал Брэд, входя в камеру и плотно прикрывая дверь за собой.
Снаружи вскрытый замок можно было заметить, только подойдя к двери вплотную, но всё же задерживаться здесь слишком долго не стоило: вот-вот должна была начаться пересменка, во время которой количество охранников в коридорах и во дворе сокращалось до необходимого минимума. Насколько Брэд был информирован, это компенсировалось усилением охраны на выходах, но с этим справиться было уже проще.
Брэд Колберт, морская пехота США, — лаконично представился он. — У нас мало времени, идёмте.
Тратить слова на что-то наподобие «Я пришёл вас спасти», Брэд не посчитал нужным. Зачем ещё здесь мог появиться американец?
Бумаги оставьте, — так же коротко сказал он.

+2

9

Никогда не угадаешь, когда судьба решит повернуться к тебе боком, а когда снова бросит улыбку через плечо. Разве мог Квентин подумать, что незнакомый немецкий солдат, которого к нему приставили, окажется настолько доброжелательным? Парень даже заметил, что сталось с его постелью и, похоже, решил вынести ее то ли простирнуть, то ли просто просушиться.
  Квентин хотел намекнуть, что от такой доброты могут быть проблемы, но почему-то не решился. На самом деле, Бек не знал наверняка, почему его содержат в таких условиях: просто по недосмотру или с каким-то дальним расчетом. Он покладисто делал то, что от него требовали, по крайней мере, пытался делать, но начальство базы явно ожидало большего. Конечно, им нужны были не отрывочные результаты его опытов, они хотели бы получить полные научные архивы семьи Беков. Однако Квентин не мог по памяти воспроизвести работы всех своих родственников, тем более, что некоторые из них были довольно далеки от его основной специальности (изучение мутаций требовало комплексного подхода). А кроме того, кое-какие выводы он все еще скорее унес бы в могилу. По крайней мере, до тех пор, пока ему не грозили пытками, он не собирался о них говорить или писать. Может быть, его замалчивание было не так уж незаметно, как он надеялся.
  Но солдат, видимо, ничего этого не знал. До этого он просто выполнял приказы, а потом неожиданно захотел помочь. Или нет? Уж не затеяли ли с Беком какие-то психологические игры?
  Квентин разволновался и ушел глубоко в размышления. Даже чуть не начал набрасывать схему возможных комбинаций "одурманивания", но вовремя понял, что это не лучшая идея. Чем ему все это могло грозить? Говоря откровенно, в своем нынешнем положении он уже мало чем рисковал. Через какие-то пять – десять, в идеальном случае сорок дней даже пытки ему будут не страшны.
  «Сорок дней», - печально улыбнулся Бек. – «Ты уже умер, Квинт. Сорок дней твоя душа будет болтаться где-то между тем и этим светом, а потом…»
  Он снова не заметил, как скрипнула дверь. Но на этот раз опомнился и поднялся гораздо быстрее. Вскочил, сразу же подхватил со стола несколько бумажек: видимо, пришло время идти в лабораторию. А он и не заметил! Но на пороге появился не улыбчивый Людвиг, а какой-то совершенно незнакомый тип с каменным лицом. Квентин похолодел: неужели Людвига уже поймали? Что с ним сделают за нарушение устава? Бек чуть не задал этот вопрос вслух. Вошедший его опередил, заговорив первым.
  - США? – растерянно переспросил Квентин.
  «Откуда здесь могли взяться войска США?»
  Но незнакомец действительно говорил на чистом американском английском. Бек уже успел забыть, как звучит его родной язык. С надзирателями он общался на адской смеси английского, немецкого и французского. Он снова вспомнил про гипотетические схемы психологического воздействия. Ни в одной из них «ложная надежда» не принимала такой размах! Чего же от него добиваются?
  И тем не менее, Квентин не стал спорить. За несколько месяцев у него выработался стойкий рефлекс повиноваться командному тону и идти туда, куда скажут. Он положил листки со столбиками цифр обратно, подхватил со спинку стола свою шинель и в два шага оказался у двери.
- Мистер… Колберт… - полувопросительно выдавил Бек, показывая, что готов идти.

+2

10

Прежде чем выйти и выпустить Бека, Брэд осторожно выглянул за дверь и оглядел коридор, прислушиваясь к малейшим шорохам. Всё было спокойно, как он и рассчитывал. Брэд кивком пригласил Бека следовать за собой и, выйдя, аккуратно прикрыл за ними дверь, про себя порадовавшись немецкой основательности. Даже со вскрытым замком дверь держалась на месте, плотно, без щелей, прилегая к косяку, так что невнимательный взгляд не обнаружил бы ничего подозрительного.
Пока что им сопутствовала удача: в коридорах тоже не было видно ни единой живой души. Собственно говоря, встреча с охранником на первом участке пути была не слишком опасной. На этот случай у Брэда было припасено достаточно правдоподобное объяснение: лазарет находился примерно в той же стороне, что и выход, так что он мог сослаться на плохое самочувствие пленника, вынудившее Брэда отвести того к врачу. База была достаточно большого размера, и можно было надеяться на то, что обычные солдаты не знают друг друга в лицо. Или, как минимум, не сразу узнают всех новеньких, одним из которых, опять же, мог сказаться Брэд.
Выходя, Бек еле заметно покачнулся и на мгновение опёрся рукой о косяк.
Вы в порядке? — тут же спросил Брэд.
С одной стороны, болезненный вид Бека придал бы их легенде больше достоверности, но с другой, это серьёзно осложнило бы вообще побег. Им предстояло пройти не меньше десяти километров до того места, где их ждал дирижабль, и если в своей выносливости Брэд был уверен, то в отношении учёного у него возникали серьёзные сомнения. Особенно сейчас, когда Брэд разглядел его поближе и понял, что лихорадочный блеск глаз и пятнистый румянец вызваны вовсе не эмоциями от неожиданного появления спасителя.
Это было неприятной, но не смертельной неожиданностью: в крайнем случае Брэд готов был потащить учёного на себе, не так уж много тот и весил, судя по виду. Слава Господу, пока что в этом, вроде бы, не было особой необходимости: Бек справился со слабостью и шагал впереди Брэда довольно бодро, хотя и не слишком скоро.
Наше передвижение не должно быть похоже на бегство, — тихо сказал Брэд в спину Беку. — Я — один из ваших охранников, веду вас в лазарет. Если встретим кого-нибудь по дороге, молчите и предоставьте всё мне. Если придётся бежать, бегите, не раздумывая. У нас очень мало времени.
Бек, похоже, понял его прекрасно, и пара охранников, встреченных ими по дороге — Брэд каждый раз незаметно клал руку на кобуру, готовый в любой момент выстрелить, — не обратили на них ни малейшего внимания.
До выхода оставалось метров тридцать, и это был самый опасный участок пути — на развилке им следовало свернуть в коридор, ведущий в противоположную от лазарета сторону. И именно в тот момент, когда они поворачивали за угол, навстречу им вырулил ещё один солдат, в отличие от предыдущих тут же остановившийся и уставившийся на Бека и Брэда во все глаза.
Брэд бросил быстрый взгляд ему за спину, убедился, что путь впереди чист, и медленно потянул пистолет из кобуры. Похоже, пошуметь им всё-таки придётся, как бы это ни было нежелательно.

+2

11

В эти короткие несколько минут – от двери до поворота – Квентин думал о том, что судьба продолжает над ним смеяться. Почему американский солдат (если это все же в самом деле был он) появился на пороге его комнаты сегодня, а не хотя бы два дня назад? Мутант уколол Бека позавчера. Если бы все сложилось чуть иначе…
  «Если бы все сложилось чуть иначе, тебя вообще бы здесь не было», - мерзко смеялось что-то настырное и беспардонное в его голове.
  Странно, Квентин сейчас должен был думать только о побеге. У него наконец-то появился шанс, о котором он так давно мечтал! Но рана на плече как будто успела высосать из него всю надежду. Он не верил, что сможет выйти за ворота. А даже если бы и вышел…
  Нет, им, конечно, не повезло. На перекрестке они столкнулись с Людвигом – тем самым солдатом, который всегда конвоировал Бека. Остальные патрульные могли этого и не знать, но, кроме Людвига, никто не выпускал Квинта из камеры. Сейчас он конечно заинтересуется…
  «Ну, по крайней мере, с ним ничего не случилось», - мелькнула совершенно неуместная сейчас мысль. Мелькнула и ушла. Он почувствовал, что должен что-то сделать. Вот прямо сейчас, сказать что-то и попытаться отвлечь внимание Людвига, причем не ради себя, а хотя бы ради этого мистера Колберта, которого заслали в такую даль. Хотя, если подумать, и себе он тоже еще может кое-чем помочь. Внезапно Квинт понял, что один проблеск надежды у него еще остался.
  Ученый сделал несколько быстрых шагов вперед, отрываясь от своего «конвоира», и подошел к молодому немцу.
- А я уже подумал, что у тебя начались неприятности из-за того, что ты мне помог, и поэтому прислали этого, - тихой скороговоркой проговорил Бек, как будто надеясь, что Колберт их не услышит, хотя рассчитывал на прямо противоположное.
А потом добавил уже громче:
- Меня срочно вызвали в лабораторию. Вы утром отнесли мои записи туда, рядовой?
«Скажи «да», пожалуйста, скажи «да», - шептал внутренний голос. В этих записках, в столбиках статистических цифр, которые почти ничего не значили для тех, кто будет их просматривать, сейчас в буквальном смысле была вся его жизнь. По крайней мере, ее львиная доля – дней тридцать. Если Людвиг отнес их именно в лабораторию, а не сразу к копировальщикам, то, возможно, Квентин еще успеет сделать антидот. Все ингредиенты ждали его в лаборатории, а нужные пропорции он рассчитал сегодня утром.
  Вряд ли Колберт одобрит эту внезапную смену маршрута, но он, конечно, быстро поверит, что в противном случае довезет до Америки только труп биолога. В лучшем случае труп, хотя этого говорить не стоит.

0

12

Дело у Людвига было маленькое. Взял бумаги, отнес их полковнику, доложился. Зато – общался с самим полковником. Ну, как общался…
- Кратко, офицер, - обычно говорил полковник, отрываясь от каких-то бумаг буквально на пару секунд, чтобы понять, о каком офицере идет речь. Впрочем, Брайер не больно-то тешил себя надеждой, что тот помнит его имя. Фамилию. Или хотя бы номер солдатской книжки.
И Людвиг держал краткую речь, тезисно описывающую ситуацию, касающуюся Квентина Бека. Так, дескать, и так. Ничего не ест. Но бумажки свои исправно строчит. Вот, кстати, эти самые бумажки. Подшитые, тринадцать листов, правда, не помешал бы дешифратор. Нет, Брайер об этом не сказал, но подумал, пробежав взглядом кривые строчки. Неужели Квентин всегда писал так плохо? Так вроде бы нет…
Но отчет закончился примерно тогда же, когда и начался – просто потому что большую часть своих мыслей Людвиг оставил при себе. Никто из начальства не любил лишних рассуждений. А Людвиг не стремился лезть поперек командиров.
До определенного момента, пока в дело не вступают некоторые другие качества – не исполнительность и благоразумие, а безбашенная доброта.
- Свободен.
Людвиг лихо козырнул и вышел из кабинета. По плану дня далее у него было свободное время, но он ведь не в тюрьме, чтобы не провести это время с пользой для себя, так?
Договориться с комендантом было не так трудно. Состроив виноватый и крайне кающийся вид, Брайер заполучил в свои руки запасной комплект белья. Учитывая то, что количество боеспособных единиц в базе периодически сокращалось (а не увеличиваться отчего-то), свободные комплекты были в наличии.
Прихватив аккуратно сложенную стопку чистой твердой ткани, пахнущей крахмалом, Людвиг направился назад, к Квентину. Наверное, он обрадуется. Хотя – Людвиг вспомнил его потухший, отсутствующий взгляд, воспаленные глаза, потрескавшиеся капилляры на белках, и подумал, что может быть, Беку будет все равно. Если уж он отказывается от еды, то, наверное, и чистое постельное проигнорирует.
Погруженный в невеселые размышления, Людвиг сначала увидел двух мужчин в коридоре, а потом только осознал, кто это. Точнее, не до конца осознал и понял. По коридору шагал собственной персоной Квентин Бек, а рядом с ним – незнакомый сержант.
Вид у военного был представительный, но какой-то угрожающий. И новоприбывшему просто неоткуда взяться, если только он не прибыл по личному приглашению командира. Такое могло быть только в теории, так как раньше никогда не случалось. Людвиг козырнул, но не особенно подобострастно – он был лишь немного ниже по званию.
- Я не знаю, кто это, - шепотом отозвался Людвиг, чувствуя, как пересыхает во рту. Он поднял в руках стопку белья, как бы показывая Квентину, зачем он шел, а взгляд переводя с одного на другого.
Кажется, что-то было не так. Об этом, по крайней мере, об этом вопили все органы чувств, включая мифическое шестое – интуиция, бишь.
- Документы я передаю непосредственно руководству. Если бумаги уже переданы в лабораторию, то они там. Вот только я…ведь я…
Людвиг растерянно потер кант на манжете своего кителя. Впрочем, он допускал, что все ученые настолько не от мира сего, что не в состоянии отличить рядового от унтер-офицера. Мир с ним.
- Я провожу до лабораторий.
Новенький-то наверняка не знает, где это. Людвиг не сводил пытливого взгляда с равнодушного надменного лица.

Отредактировано Ludwig Breier (2014-11-02 18:15:37)

+1

13

Прежде чем Брэд успел сказать хоть слово, Бек подошёл ко встреченному или немцу и заговорил, как ни в чём не бывало. Судя по услышанной Брэдом фразе, они друг друга хорошо знали, так что встреча эта могла бы принести неприятности: кто-то другой мог бы и не обратить внимания на то, кто и куда ведёт Бека. Хорошо хоть, даже несмотря на явно плохое самочувствие, учёный быстро соображал, одной фразой и возможные подозрения попытался рассеять, и Брэду дал понять, что это не просто какой-то солдат, вернее, унтер-офицер.
Вот только в лабораторию идти было не слишком хорошей идеей: ладно, туда они ещё как-то доберутся, а вот обратный путь — то есть, путь из лаборатории к выходу — мог быть гораздо более опасным. С другой стороны, фразу Бек построил так, что запротестовать, не вызвав недоумения у немца, Брэд никак не мог.
Буду благодарен, герр унтер-офицер, — как можно более естественно сказал он. — Ещё не очень хорошо освоился, могу заблудиться.
Собственно, из этого внезапного изменения маршрута можно было даже извлечь выгоду: там, где они встретились с немцем, прятать тело — бездыханное или просто бессознательное — было негде, а в лабораториях можно было засунуть его в шкаф. Как минимум. Лишь бы не наткнуться ещё на кого, а то шкафов могло бы и не хватить.
До лабораторий они дошли в примерно таком же порядке, в каком и отправились с места встречи: Бек и немец впереди, Брэд слегка позади, стараясь как можно незаметнее для то и дело оглядывающегося на него немца следить за боковыми коридорами. Градус подозрительности, которой от немца так и разило, не снижался, и Брэд уже начал прикидывать, не поднимет ли тот тревогу, ещё не дойдя до лабораторий, но тут, завернув за очередной угол, они буквально упёрлись в дверь с внушительной надписью «НЕ ВХОДИТЬ».
Возле двери вышла заминка: ключей ни у Брэда, ни у Бека, естественно, не было. Немец, отойдя в сторону, наблюдал за ними, и Брэд после секундного раздумья вытащил пистолет.
Советую вам не двигаться и не кричать, — негромко сказал он немцу и жестом показал, где ему встать, чтобы оставаться в поле зрения Брэда.
Открывать дверь отмычкой, одновременно удерживая немца на мушке, было не слишком удобно, и Брэд провозился дольше, чем рассчитывал.
У вас есть десять минут, мистер Бек, — открыв наконец дверь, сказал он и посторонился, пропуская учёного вперёд.
Брэд очень надеялся, что эти бумаги представляли действительно большую ценность и стоили и задержки, и риска. А ему самому пока что нужно было разобраться наконец с немцем.
Вы не будете сопротивляться или предпочтёте, чтобы я приложил вас по голове, герр унтер-офицер? — серьёзно спросил он у немца, подталкивая его в лабораторию вслед за Беком.
Шкафов тут было достаточно, только дверцы у большинства из них были стеклянными, что создавало новую проблему. Брэд, поозиравшись, остановился на массивном дубовом столе, стоявшем вдоль одной из стен и накрытом тёмной плотной скатертью. Под свисающими почти до пола тяжёлыми складками можно было при должном старании спрятать не только одного не слишком высокого немца, но и самого Брэда — и ещё бы место осталось.

ЗЫ

Разные обращения к Беку и Людвигу («мистер» и «герр») намеренные. Можно это обыграть, можно оставить так.

+1

14

Уже по пути Квенин сообразил, что лаборатория наверняка закрыта, но решил и дальше надеяться на чудо. Чудо не заставило себя ждать: оказалось, что его новый провожатый – на все руки мастер, причем буквально: одной рукой он смог открыть замок, а во второй в это время держал пистолет, чтобы не дать Людвигу поднять тревогу.
  «Не соврал!» – Бек наконец-то поверил и сам удивился. Он думал, что такое бывает только в книгах.
  После трех или четырех попыток (Квентину казалось, что отмычка гремит на весь коридор, и все время слышались шаги за поворотом) дверь поддалась. Парень боком проскользнул в темную лабораторию. От волнения у него из головы напрочь вылетело, где лежало огниво, поэтому он на ощупь нашел на ближайшем столе бутыль с водородом, открыл ее и заткнул горлышко тряпкой. Тряпка мгновенно загорелась. Получилось не хуже изобретения Дёберейнера*, хотя пламя страшно мигало. Квентин поспешил зажечь светильник и вытащить тряпку, пока она не упала в бутылку, и им не пришлось спасаться от осколков. К счастью, все обошлось. Но время уходило.
  Время, время, время! Колберт дал ему десять минут. Колберт даже не догадывался, что у Бека в принципе осталось немногим больше. Слава Мирозданию, бумаги лежали тут же, на видном месте. И на второй странице Квинт нашел свои расчеты. Разбросанные по столбикам сухой статистики числа, которые больше ни для кого не имели значения.
  Два. Квентин метнулся к шкафу, в котором, обложенные льдом, стояли чашки с образцами и уверенно выбрал одну.
  Двадцать восемь. Он вернулся к столу, достал одну из колб и стал по каплям отмерять раствор.
  Семнадцать к трем. Еще два реактива отправились вслед за первым.
  Температура не выше двадцати одного градуса. Он осторожно достал образец из чашки и присмотрелся, выискивая одному ему заметные признаки порчи. Нет, все было в порядке.
  Он, конечно, забыл про время. Да и как тут думать о минутах, когда руки и без того дрожат? Ведь у него не хватит образцов на вторую попытку. Раз, два, три… капли падали, падали, падали…
  Внезапно все было готово. И Квентин с недоумением замер над столом: что он только что сделал? Нет, не так: что он собирался сделать с этим дальше? По-хорошему, сыворотку нужно было протестировать сначала на мышах, потом на мутировавших обезьянах, а потом на каких-нибудь специально пойманных добровольцах. Но у него не было ни времени, ни мышей.
  Взгляд Квентина упал на дверь с решеткой в глубине комнаты. За ней была клетка для подопытных. Два дня назад именно там Бека ударил своим отростком мутант-скорпион. Парня передернуло от воспоминаний. Там вполне мог кто-нибудь сидеть и сейчас, обычно мутантов на последней стадии болезни без крайней нужны не «кантовали» просто потому, что те были абсолютно неуправляемы.
  Квинт с сомнением посмотрел на раствор в колбе. Это не поможет против запущенной болезни. Разве только в том смысле, что оборвет страдания, и то… вряд ли смерть от этого препарата можно будет назвать легкой. Но то, как именно умрет мутант, все-таки кое о чем расскажет Квентину.
  Бек ни на секунду не задумался, что хочет убить кого-то ради собственного спасения. Он мог бы убить мутанта и просто ради научного интереса. Его больше волновало, как справиться с мощным, быстрым и абсолютно безумным чудовищем, если оно действительно сидит за запертой дверью.
- Мистер… мистер Колберт, пожалуйста, - он быстро набрал полный шприц препарата, и указал рукой на дверь – там находится… зверь. Мне нужно. Жизненно необходимо узнать, что с ним будет от укола. Помогите мне, а потом мы можем идти.

_____________________
*Огниво Дёберейнера

+2

15

Сказать, что у Людвига вся его короткая жизнь перед глазами пролетела – это ничего не сказать. Да и чему там было пролетать? Так – матушка, школа, старый дом, поцелуй с соседкой Лиззи у яблони, однокашники, далекий фронт – и все. Все – то есть совсем все, жизнь грозила закончиться прямо сейчас, на этом самом месте. А еще вспыхнула совершенно иррациональная обида на ученого: вот так, значит? Ты ему стараешься помочь, а он, а он… Людвиг глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. К горлу подкатил ком, и Брайер сначала кивнул, а потом только подумал, что будет отвечать. Сержант (если он правда им был) говорил и по-немецки, и по-английски довольно сносно, то есть, они должны были друг друга понять. Людвиг продолжал держать перед собой комплект постельного белья. Глупая сцена.
- Я…как бы…хотел бы помочь герру Беку. Это для него.
В общем, Людвиг тоже зашел в лабораторию. По факту, здесь он никогда не бывал – так, заходил, отдавал-забирал документы и тут же снова выходил. Его угнетала общая атмосфера упадка и чего-то бесконечно непонятного, чего Людвиг был не в силах постичь. Ну и наличие подопытных, естественно, тоже не могло напрягать.
Спиной чувствуя опасность, исходящую от военного, Брайер украдкой оглядывался по сторонам. Руки с бельем он не рисковал опускать, хотя очень хотелось выкинуть тряпки к черту и погреть разом взмокшие и похолодевшие ладони. Но мало ли, как среагирует на движение этот тип?
Квентин носился по лаборатории, на ходу сбивая бумаги и натыкаясь на столы, и сейчас он предстал перед ними с шприцом в дрожащей руке. Людвиг опасливо попятился, но тут же остановился. Теперь его чувство самосохранения одинаково вопило с двух сторон: от сержанта позади и от Бека впереди. Никогда еще Брайеру не было так страшно. Когда ему довелось кратко побывать на линии фронта, он хотя бы понимал, почему его могут убить. И кто, и чем, и зачем. А здесь – его что, убьют просто потому что он неудачно вышел в коридор?! Черт бы побрал этих американцев!  Никакой логики.
Беку срочно понадобилось воткнуть свой шприц хоть в кого-нибудь, и для этой экзекуции ученый избрал, к счастью, не Людвига, а одного из подопытных. Мутантов. Монстров. Концептуально с этим Брайер был согласен. Зверь, видимо, дремал, неразбуженный слабым светом и голосами, но тут-то и оказалось, что никто не готов подставляться под удар. А вот у Людвига выбора не было. Военный подтолкнул его в спину:
- Откройте и сделайте то, что просит мистер Бек.
Людвигу вручили шприц и он тут же пожалел, что его еще не оглушили и не оставили где-нибудь в коридоре. Может, еще не поздно? Ну…пожалуйста? Как там это будет…please?
Но выбор еще раз – пойти или быть оглушенным – ему не предлагали, и Людвиг, часто и нервно облизывая губы, потопал к зарешеченной двери. За ним пристально следили две пары глаз, и бог знает, сколько еще пар глаз наблюдали за ним из темноты. Сержант шел следом за ним, не убирая оружия. Правда, кажется, теперь он не был уверен, куда стоит целиться: в Брайера, или в нечто, что скрывается в темноте. Людвиг, пытаясь удержать бьющееся в горле сердце, очень осторожно протянул руку к замку на решетке, повернул его и медленно-медленно потянул дверь на себя.
И тут же отскочил в сторону, потому что нервы сдали ко всем чертям.
Как оказалось, вовремя  – решетка отлетела в сторону, и из отдельной комнаты метнулось нечто, чему Людвиг при всем желании не смог бы дать названия – не успел рассмотреть. Мутант кинулся на шедшего позади сержанта, не успевшего различить движение и попытавшегося выстрелить то ли в монстра, то ли Людвига, но промахнувшегося – и повалил его.
Потом Людвиг будет обязательно вспоминать этот (и этот тоже, да) момент и пытаться понять, что и как случилось, но сейчас он просто увидел, как брызнула кровь, и скоро сам оказался рядом. А шприц, наверное, сам прыгнул в плечо монстра, сосредоточенно жующего сержанта. О том, что так ему, гаду (сержанту), и надо, Людвиг подумал уже после.
Для начала монстр зашипел, захрипел и пошел лиловыми пятнами. Людвиг разжал руку, оставив шприц болтаться в выгнутой спине, и отполз в сторону. К горлу вновь подкатил комок – но на этот раз уже с определенным намерением.

+2

16

Десять минут, отпущенный Брэдом Беку, стремительно истекали, но учёного он не торопил: тот и сам действовал достаточно быстро и чётко, явно точно представляя, что именно он делает. Эта задержка могла существенно осложнить им задачу выбраться незамеченными, но причин не верить тому, что она Беку необходима, у Брэда не было. Тем более что вроде бы ничего невозможного учёный не просил: всего-то проверить быстро изготовленную им адскую смесь на одном из мутантов, которых немцы держали в клетках, словно диких зверей.
Подумать о том, что немцы были правы, времени Брэду уже не хватило: мутант вырвался, стоило только унтер-офицеру открыть замок. Рефлексы сработали быстрее, и Брэд нажал на спусковой крючок раньше, чем мутант подмял его под себя. Пуля ушла куда-то в сторону, и почти сразу же Брэд почувствовал, как острые клыки раздирают ему плечо.
Упав под весом мутанта, Брэд выпустил пистолет из руки и на долю секунды потерял координацию от боли. Тут же собравшись, он ещё успел приложить мутанта — даже сейчас, когда тот явно был намерен убить, Брэд даже в мыслях не мог назвать его монстром — кулаком, когда тот разжал зубы и странно напрягся, хрипя и брызгая в лицо Брэду вонючей слюной. Брэд спихнул его с себя и откатился в сторону, нащупывая обронённый пистолет. Правда, судя по тому, как мутант дёргался, уже не пытаясь добраться до глотки Брэда, стрелять нужды уже не было.
Брэд, морщась от боли, встал, на всякий случай не отводя от постепенно затихающего мутанта дуло пистолета. Плечо болело зверски и выглядело ничуть не лучше: лохмотья формы свисали чуть ли не до локтя, даже сквозь покрывающую плечо кровь было видно, что рука в плачевном состоянии, хотя Брэд ожидал худшего.
Мистер Бек, вы узнали, что хотели? — спросил он. — Мне нужно перевязать плечо, здесь найдётся, чем это сделать?
Не могло не найтись, они должны были быть готовы к подобным ситуациям, не первый год ставили опыты над мутантами, а обычная немецкая предусмотрительность значила, что как минимум аптечка первой помощи здесь обязана была иметься.
Брэд осторожно опустился на стул и встретился взглядом с немцем, сидящим прямо на полу неподалёку. Шприца у него в руках уже не было. Брэд поглядел на мутанта, сложил два и два и медленно кивнул немцу. Чем тот руководствовался, спасая Брэду жизнь — гуманизмом, желанием выполнить просьбу Бека, с которым они явно были дружны, или просто действовал на уровне военных инстинктов взаимопомощи, — было пока не ясно, но то, что именно ему Брэд обязан относительной сохранностью своего организма, сомнений не вызывало.

+2

17

Квентин стоял на некотором отдалении за спинами бравых солдат, так что ему со стороны было отлично видно, как тварь вырвалась из клетки и бросилась на Колберта и мгновенно прокусила ему плечо. Квинт попятился еще на полшага назад, тут монстр поднял голову и встретился с ним взглядом. И Бек воочию увидел свою смерть: мутант узнал его. Но этой секунды, пока монстр готовился к новому прыжку, Людвигу хватило, чтобы воткнуть шприц в изуродованное плечо и спустить поршень до упора. Квинт еще успел подумать: «Не так резко!», но язык у него отнялся, кажется, еще пару минут назад. Так что Беку оставалось только молча наблюдать из-за стола, как мутант покрывается лиловыми пятнами и подыхает в конвульсиях.
«Цвет в пределах нормы. Клетки отмирают неравномерно, но это связано с областью поражения мышечной ткани. Скорее всего, Людвиг не попал в вену, поэтому…»
  Из прострации Бека вывел Колберт. Квентин вздрогнул, когда увидел, во что превратилась его рука.
- Да-да, конечно, - он снова прошелся по кабинету, собирая все необходимое. Разумеется, на стене висела аптечка, но помимо нее в шкафу стояли мази и растворы, останавливающие кровотечение: кровь мутантов официально признали незаразной, но никто не хотел лишний раз рисковать. Обычно раны подопытных после контрольных срезов обрабатывали его ассистенты, а сам Бек старался держаться в стороне, но это отнюдь не значило, что он не знал, - хотя бы в теории, - что и для чего. Правда, с практикой дела у него обстояли гораздо хуже. Он делал все строго по правилам: продезинфицировал руки, потом – аккуратно – рану. Не было пока средства, чтобы убить попавший в рану мутаген, даже сразу после заражения, но иногда очистка раны помогала. А иногда и нет. Квентин наносил кровеостанавливающую мазь и думал про себя: были ли в роду Колберта мутанты? Заразится ли он и будет ли спустя несколько дней так же просыпаться по утрам, покрытый холодным потом? Если это случится, то Беку придется разделить запас препарата на двоих, иначе они не выберутся из Германии. Но что, если вместо этого он убьет их обоих?
  Он снова чуть не выпал из реальности, раздумывая над тем, что увидел, но тут настала очередь накладывать повязку. Квентин начал неловко разматывать бинт, одновременно вспоминая, как там полагается правильно перебинтовывать руки. Крест-накрест через локоть… или через плечо? Или надо сначала найти кусок материала побольше, чтобы сделать подушку?
  Квентин терялся, когда в бытовых ситуациях не мог действовать по привычке или по инструкции. Импровизировать он умел только на бумаге и за столом в лаборатории. Чувствуя, что сейчас сделает какую-нибудь глупость, он умоляюще посмотрел на Людвига. Хоть это было верхом глупости, но Бек все еще надеялся на помощь немецкого солдата, хотя у того уж точно не было ни одного повода помогать американцам.

+2

18

Ситуация уже давно вышла из-под контроля Людвига. Наверное, еще тогда, когда на него в первый раз оказался направлен пистолет. А то, чтобы спасти американца, собиравшегося его убить, от монстра – он вообще не планировал. Но все вышло как-то само собой, просто потому что мутант был хуже, чем любой американец. Да и не испытывал он к данной нации никакого отвращения – только этот конкретный, конечно, был ему не очень приятен. А что поделать?
Черт, надо было дать монстру сожрать этого ублюдка, а самому тихонько сбежать, пока тварь будет занята плотным ужином. Да-да, идея хорошая, но жить после такого Людвиг бы спокойно не смог.
Так что получай, что получилось. Мутант корчился в стороне, Людвиг стоял в другой стороне, не решаясь куда-то сдвинуться. На него никто не обращал внимания. По крайней мере, достаточно много внимания - вроде угроз и слежки. Сержант поднялся и глянул очень странным взглядом, заставшим Брайера поежиться. Нет, на искреннюю благодарность это не было похоже ни разу.
И дальше все было тоже не до того. Квентин пытался промыть отвратительную рану, нанесенную монстром, то водой, то каким-то раствором, то вообще мазал чем-то, а потом долго возился с бинтами, размахивая руками так, как будто пытался взлететь, а не наложить  перевязку. Людвиг присел у стола в стороне, все еще не понимая, почему он здесь. Он ведь мог хотя бы сбежать. А мог и вовсе поднять тревогу, после чего американцев обязательно бы…а нет, не расстреляли. Квентина бы повесили – или же заперли бы в такой же клетке и ставили бы над ним опыты, а вот сержанта бы поставили к стенке. И Людвиг бы, наверное, с удовольствием бы в этом поучаствовал. А потом  бы его наградили чем-нибудь эдаким.
Эх! «Бы», да «бы». А Людвиг все сидел у стола, пока его терпение не подошло к концу. Может, Квентин Бек и был гениальным ученым-монстрологом (или как эта ерундень называется?), но медик из него был никакой. Он еще и повернулся к Людвигу и бросил на него жалобный взгляд. Брайер вздохнул, поднялся на ноги и оттеснил Квентина от раненного сержанта.
Людвиг сам был не бог весть какой медик, но стандартными навыками оказания первой помощи он обладал в той же степени, в которой и все солдаты, прошедшие предфронтовую подготовку.
Окинув скептичным взглядом получившийся ворот бинтов, Брайер принялся распутывать его, стараясь не смотреть на американца, который убил бы его, не задумываясь, а вот он сам не смог. Стянув через плечо рукав разодранной и залитой формы, что было не очень удобно (но не раздевать же его сейчас), Людвиг принялся накладывать повязку, плотно, но так, чтобы она не сковывала движений. Было у него такое подозрение, что сержант его и так вновь не поблагодарит, а уж если не сможет активно размахивать своими лапищами – то и вовсе что-нибудь недоброе скажет…
Закончив, Людвиг помог подтянуть рваный рукав и кивнул, показывая, что закончил.
- Вы не выберетесь отсюда без шума. Я мог бы вам помочь.
И чуть отошел, смотря в сторону и вообще делая вид, что это никак не он предложил такую ерунду. Сейчас ему свернут голову и оставят здесь. А потом уйдут «с шумом», оставив за собой десятка два трупов. Обидно будет.

+2

19

Брэд подождал, пока немец закончит с перевязкой — действовал тот достаточно быстро и умело, хотя и чувствовалось, что опыта в этом деле у него маловато. Скорее всего, на поле боя немец ещё не бывал, а его знакомство с войной ограничивалось учебкой да вот такими базами, и всё-таки присутствия духа не терял, не паниковал и не пытался совершать всяких глупостей вроде бросков грудью на дуло пистолета или попыток вызвать своих. Несмотря на искреннее желание обойтись без лишнего шума и без лишних же трупов, Брэд пристрелил бы немца, не колеблясь ни секунды, вздумай тот хоть как-то поставить под угрозу план бегства.
Немец не вздумал.
Более того, спас Брэда от мутанта, перевязал рану, да ещё и предлагал сейчас помощь.
Брэд испытующе поглядел на него, прикидывая, чем может быть вызвано такое предложение.
Каким образом вы собираетесь нам помогать, герр унтер-офицер? — тяжело осведомился он, ощупывая повязку и невольно морщась: боль в плече не утихла до конца, хотя снадобья, которыми рану щедро полил Бек, немного сняли остроту, так что Брэд мог двигать рукой почти без помех.
Сам Бек, казалось, совсем забыл о них и внимательно рвзглядывал испустившего последний вздох мутанта, чуть ли не носом в него тыкался, что-то бормоча про себя и то и дело потирая плечо, больше машинально, как будто уже привык к тому беспокойству, которое оно ему причиняло — а судя по всему, беспокойство это было весьма немалым.
Хотя меня больше интересует, зачем вы собираетесь нам помогать, герр унтер-офицер, — не отрывая взгляда от Бека, высказался Брэд.
Ему не нужно было смотреть на немца, чтобы ощущать его замешательство, испуг и — одновременно — какую-то странную решимость. Как будто это предложение было вызвано не желанием выжить, но было плодом долгих раздумий, о сути которых Брэд не мог знать ничего, да и не стремился особо узнавать, если честно.
Мистер Бек, — позвал он учёного, пока тот не окончательно ещё отключился от реальности. — Нам пора идти. Ваш друг согласился вывести нас отсюда, и пока он будет объяснять мне, как он собирается это сделать, вам стоит ещё раз проверить, всё ли вы взяли, что вам было нужно. Думаю, нескольких минут должно хватить.
Брэд поглядел на немца в упор. Пусть тот не показывал никаких признаков того, что его предложение о помощи было ловушкой, окончательно такую возможность Брэд отметать не стал. Пусть даже это было понятно: немец, скорее всего, решил, что Брэд прикончит его в этой лаборатории, чтобы тот не поднял шума, потому и старался быть полезным. Разубеждать его Брэд не спешил, хотя на самом деле этот вариант предпочёл бы реализовать только в самом крайнем случае — но немцу об этом знать было совсем не обязательно.

Отредактировано Brad Colbert (2014-12-14 17:13:55)

+2

20

«Не больше тридцати секунд. Реакция начинается практически мгновенно. Ни в коем случае не колоть в больную руку. И лучше даже не в вену. А если…? Это было бы надежнее. Да. Если удастся остановить заражение, и начнется просто загнивание, руку можно ампутировать. Но не сейчас. Если только прямо за воротами нас не ждет самолет, мы будем выбираться из Германии несколько дней. А может и недель. А здесь мне ампутацию никто не сделает. Тридцать секунд. Он умер раньше, чем начали проступать пятна. Морда посинела. Похоже, сердце. От болевого шока или от заражения крови?»
  Колберт в очередной раз вырвал Бека из не самых радужных раздумий.
- Мне ничего не надо, - ответил биолог. – Я собрал лекарство и шприцы. Надо только сделать укол – и можем идти.
  С небольшим опозданием до него дошло, что немец, по всей видимости, идет с ними. И, как бы ни было удивительно, этот факт Бека успокоил. Несмотря ни на что, он не доверял Колберту, а точнее говоря – побаивался. Говоря совсем откровенно, он боялся, что военный узнает о его начавшейся мутации. Американских солдат учили отстреливать мутантов, не задумываясь, Квентин знал это наверняка: он сам сразу после университета прочитал несколько лекций в военной части родного города. Суть всех этих лекций сводилась к одному: видишь клыки или чешую – стреляй, иначе  через секунду тебе перегрызут горло. Пять минут назад Колберт продемонстрировал, что неплохо усвоил эту нехитрую истину. С Людвигом дела обстояли по-другому. Во-первых, он вырос в Германии, и здесь мутантов не считали проклятьем человечества. Редкая глупость, конечно, но сейчас она могла спасти Квентину жизнь. Ну и во-вторых, Людвиг сам по себе оказался удивительно добрым человеком. Наверное, он не пристрелит Квентина, если тот через несколько дней начнет завывать или рвать зубами собачьи трупы.
  Тут Бек очень живо представил себе эту картину, и его передернуло. Но мысли вовремя перескочили на более насущную тему, а именно: как же все-таки сделать себе укол. «Ни в коем случае не колоть в больную руку». Это было проще сказать, чем сделать, потому что правой он двигать практически не мог, а раздеваться, чтобы сделать себе укол, например, в ногу, казалась не слишком уместной. О том, чтобы попросить Колберта, Квентин почему-то даже не подумал, так что ему снова пришлось повернуться к Людвигу. Молодой немец, похоже, стал в их маленьком отряде негласным медбратом.
– Людвиг, пожалуйста, - Бек подошел к солдату со шприцом, но по пути неудачно запнулся обо что-то: то ли они успели что-то уронить, пока добивали зверя, то ли ноги уже не хотели держать Бека, а это после пережитого испуга было бы вполне объяснимо. Квентин налетел на Людвига плечом и, почувствовав, что сейчас упадет, успел подумать только об одном: не разбить шприц. Он крепко зажал его в здоровой руке и морально приготовился встретиться лицом с полом.

+2

21

Людвиг не любил расспросы. Даже тогда, когда он знал ответ, его более чем раздражала необходимость что-то объяснять. И уж тем более ему не нравилось, когда нужно что-то сказать, а он сам даже не знает – что. Как объяснить, зачем он им помогает? Почему он вообще на это решился?
- Потому что, герр сержант, - Людвиг задумчиво пошарил по закоулкам памяти, подбирая нужные слова, - герр Бек казаться мне самый нормальный здесь.
Да мало ли, что он там сказал, трудности перевода еще не отменили. Ученый обратился к нему, и Людвиг отвернулся от сержанта, чувствуя, как горят уши и щеки. Он же не врал! Да и зачем ему? Он давно бы мог уже поднять тревогу – и, наверное, попрощаться с собственной незначительной, но нежно любимой жизнью. Этого как-то не хотелось.
Квентин что-то пробормотал, и Брайеру пришлось приложить изрядное усилие, чтобы разобрать, что ему нужно. Что ему еще может быть нужно? Людвиг уже готов был забиться в ближайший угол и сидеть там, пока эти психопаты не покинуть территорию не то что базы, но еще и Германии, и, желательно, Европейского континента. К дьяволу все эти интриги и всех ученых, вместе взятых! Почему это все случилось именно с ним, а не с кем-нибудь другим? За что, за что-о?!
Поборов приступ неуместной паники и зарождающейся истерики, Людвиг глубоко вздохнул, глядя на Бека, который, держа шприц в руке, шел к нему. Правда, ноги уже не держали великого ученого, так что он споткнулся и полетел на Брайера.
«Чума на оба ваших дома», подумал Людвиг, размышляя над тем, насколько ему будет плохо от встречи с иглой шприца. Но Квентин, к счастью, некоторой частью своего мозга соображал, поэтому шприц оказался в другой руке, и ничто не помешало его упасть на Брайера. Сам унтер-офицер сначала подумал, а потом понял, что делает: он сначала хотел было ухватить ученого за плечо, но руки сами потянулись, минуя рану, и обхватили Бека покрепче, не давая ему упасть.
Людвиг вздохнул еще раз, нашарил поблизости стул и медленно опустил на него Квентина.
- Отдай, - Брайер осторожно вынул из побелевших пальцев шприц и закатал рукав рубашки Бека. Опустившись перед ним на одно колено, изучил бледную кожу в поисках развилки вен, но нашел только желтоватые следы от сходящих синяков и несколько озадаченно затих. – Куда?
Он обнаружил только небольшой голубоватый узелок на внутренней стороне локтя, под который и ткнул, не зная еще, попал или нет. Да даже если не попал, то что уж делать. Неестественного цвета жидкость покинула шприц и перебралась в руку Квентина. Людвиг поднял голову, с опаской всматриваясь в изменения на лице Бека.
А ну как сдохнет прямо сейчас?

+2

22

Немец был, мягко говоря, неразговорчив, буркнул что-то о том, что Бек казался ему самым нормальным здесь, и не стал вдаваться в подробности. Брэд поглядел на него с сомнением: сам он знал Бека едва ли больше часа, но нормальным человеком его бы не назвал. Страшно было даже представить, на кого были похожи остальные здесь. Хотя нельзя было исключать вероятность того, что их с немцем представления о нормальности просто разительно отличались.
Брэд терпеливо подождал, пока немец сделает укол Беку, а сам пока встал возле двери, настороженно прислушиваясь к происходящему в коридоре. Лаборатории, конечно, находились в отдалённом уголке базы, но здесь в любом случае должны были ходить охранники, так что нужно было в любой момент быть готовым к тому, что их застукают: встретили же они по дороге уже одного из немцев. Второй встреченный вряд ли проявил бы такую же готовность помогать.
Не хотите говорить мне, зачем помогаете, герр унтер-офицер, придётся объясняться с вышестоящими офицерами, — негромко сказал Брэд немцу, который чуть ли не с нежностью держал Бека за руку, не выпуская её после укола.
Он немного обеспокоенно поглядел на Бека, который стоял ни жив ни мёртв. Когда Брэд готовился к этой операции, он, конечно, прорабатывал возможность того, что учёный будет в не слишком хорошем состоянии, но сейчас у него всё больше крепло сомнение в благополучном исходе их побега. Беку было совершенно явно плохо, у него даже кожа приобрела нежный зеленовато-фиолетовый оттенок, не говоря уже об общем внешнем виде.
Невероятно, но им повезло: в коридорах они больше никого не встретили, а выбраться наружу и вовсе оказалось намного проще: немец отвлёк охранника, Брэд быстро его вырубил, а немецкая шинель оказалась впору Беку. Они быстро пересекли двор, скрываясь между застывшими в обманчивой неподвижности машинами, но даже когда уже оказались в лесу, окружающем базу, Брэд был далёк от спокойствия. Бек двигался слишком медленно, то и дело спотыкаясь, и немцу приходилось буквальным образом тащить его на себе.
Время же не ждало, минуты и часы текли хоть и неторопливо, но неуклонно, делая надежду успеть до отбытия цеппелина всё более призрачной.
Они успели в последний момент.
С одной стороны, это было даже на руку: из-за того, что капитан воздушного судна торопился, разбирательство по поводу того, что Брэд прихватил с собой не только учёного, но ещё и военнопленного, произошло уже в воздухе, на земле для этого у них не оставалось ни минуты.

+1

23

То, что они смогли выбраться с базы, было чудом. А что было после, Квентин запомнил отрывками. Он не мог сказать, гнался за ними кто-то или нет, хотя Колберт время от времени оглядывался по сторонам и куда-то пропадал. Людвиг говорил мало, Беку разговаривать было тяжело. На него накатывала тошнота, а зрение иногда сужалось в точку – и тогда голова отключалась, он проходил несколько шагов по инерции и… Бек не помнил, что было с ним в такие моменты, но то, что он еще не разбил себе лицо и колени, означало, что Людвиг все же успевал его вовремя ловить.
  Он запомнил узкий коридор и тесную кабину в брюхе цеппелина. И шприцы: они поблескивали в бликах единственной лампы. Как только Людвиг делал обязательный укол, лампу сразу гасили, у Квентина развелась светобоязнь. За весь полет он так и не смог взять ничего в рот, его и так укачивало. По утрам ему становилось немного лучше, и Бек порывался взять в руки перо и бумагу. Ему непременно надо было записать, что течение процесса мутации изменилось! Шаря утрами в темноте под кроватью (почему он решил, что у него под кроватью должна быть бумага? Кажется, ему это приснилось), он бормотал про себя: «Распространение замедлилось. Рана не затягивается, началось гнойное воспаление. Очевидно, иммунитет отказывается принять новую форму клеток. Это прогресс. Это очевидный прогресс. Жалко, что нельзя измерить температуру. Но жар, очевидно, жар. Воспалительный процесс…»
  Несмотря на боль и температуру, он так и не позволил Людвигу сменить себе повязку. Ему пришлось буквально отшатываться от настырного немца. Но он боялся. Он сам снимал и кое-как заматывал бинты и видел, как вокруг раны нарастает чешуя. Серая, скользкая, блестящая. Она появлялась намного медленнее, чем полагалось, но все же… Мутация не отступала.
  На третий день он попросил Людвига колоть реже: не два раза в день, а раз в два дня. Хотя «попросил» - это не очень правильное выражение, он просипел что-то нечленораздельное и сразу же попытался зарыться под покрывало – подальше от прожигающего зрачки света. Его колотило, и он чувствовал, что больше не выдержит – организм не сможет и дальше бороться сам с собой. Что будет, если снизить дозу, Квентин, впрочем, тоже не знал.
  Это выяснилось буквально на следующую же ночь. Как только мутаген выбрался из блокады, Беку стало легче. Выносливость – первое качество, за которое так ценили мутантов немцы. Он смутно помнил, как проснулся, чувствуя дикий голод. Пошатываясь, поднялся с кровати и по запаху отправится искать еду. Еда! По пути все раскачивалось и тряслось, предметы с оглушительным звоном падали на пол и разлетались в колючее крошево. Он совсем оглох и озверел от этих звуков! А еда пахла омерзительно – мокрыми перьями и птичьим дерьмом. И тоже орала. Он ухватил визжащий клочок мяса за крыло и снова пошел на запах: в другом конце раскачивающегося тоннеля еды было больше.
  Колберт, Людвиг и матросы нашли его в камбузе, среди мясных туш, когда он пытался проглотить полудохлого «Боцмана» - любимого попугая капитана. Повязка с его руки давно сползла, и матросы с нескрываемым отвращением смотрели на его больную руку. Остаток пути он провел в запертой клетушке в трюме.

Отредактировано Quentin Beck (2014-12-30 20:21:02)

+1

24

Дорога в Америку показалась Людвигу самым страшным испытанием всей его жизни. Не хотелось признавать, но это так: ему никогда еще не было так страшно. И было при этом совершенно непонятно, что ждет еще в будущем. Что случится с ним через день, два, неделю, а когда он ступит на землю Штатов, а когда… А вот дальше все терялось в липком сумраке опасений и догадок, и да, Брайер даже предположить не мог, что с ним случится через секунду после того, как дирижабль шваркнет пузом по земле.
И все, что ему осталось, это раз за разом прокручивать в голове варианты, а главное, самый важный вопрос: зачем? Зачем он это сделал?
Зачем было все менять, когда можно было остаться на своей тихой и немного странной родине. Ладно, мутанты. Да дьявол с ними, с мутантами. В жены не набиваются, и ладно. А что сообщат его матери? Что ее сын пропал без вести? Погиб? Предал? Поверит ли она? А если поверит, то как будет жить дальше? Он ведь у нее один такой.
Чем ближе к Америке они были, тем больше тянуло под ложечкой: страшно, страшно, а главное – бессмысленно. Оказалось, что единственное, от чего Людвиг бежал, как от огня – мутанты – настигло его и здесь. Они были рядом.
Точнее, один. Но он был очень рядом. И он был человеком, от которого он меньше всего ожидал такого предательства. Людвиг мог совсем не общаться с Колбертом (да и не общался), или с кем угодно из экипажа дирижабля, но он не мог обойти своим вниманием Бека. Вот только тот, похоже, в его внимании совершенно не нуждался – шипел, почти не разговаривал, ничего не ел, один раз даже укусил за палец, а потом забился в угол и сидел там, бессмысленно уставившись мутными глазами. Но и тогда Брайер не понял, что происходит. Точнее, может, он уже догадался, но никак не хотел этого признать: потому и приходил упорно, раз за разом принося Квентину еду и пытаясь его накормить. Тот болезненно всхуднул и вообще приобрел вид человека, которого долго и мучительно пытали. И только потом Людвиг понял.
Для этого ему пришлось своими глазами увидеть то, что он никак не хотел признавать. Они с Колбертом вломились в дверь, столкнувшись в ней плечами – и Людвиг все-таки отступил, так что сержант был первым, кто все понял (или он и раньше знал?). Брайер обошел его сбоку, несмотря на то, что американец вытянул руку, преграждая ему путь и не давая пройти, и замер, с ужасом глядя на ученого, сидящего на полу.
В руках, поднесенных ко рту, Квентин сжимал тельце мертвого попугая. А еще попугай был не только мертв, но и изрядно обгрызен. Предположить, что Бек делает ему искусственное дыхание, а не гуманскую ампутацию, было сложно. Весь подбородок ученого был залит кровью, а из уголков рта торчали цветные перья – самый явный след преступления. Людвига замутило, он схватился за плечо Колберта, но тут же отдернул руку, отшатнулся к дверному косяку и ухватился уже за него. В помещении пахло свежей – и не очень – кровью, чем-то немного протухшим и еще – очень явно – гноем.
Задержав дыхание, Брайер вышел в коридор.

А через неделю они оказались в Америке, и да, Людвиг был этому даже рад: наконец-то все его опасения сбудутся. Или не сбудутся. Он уверенно и твердо ступил на землю Нового света.

+2

25

Приземлению на благословенной земле Соединённых Штатов обрадовались все, кто находился на борту цеппелина, и Брэд исключением не был. Бека поймали с поличным за пожиранием попугая — несчастная птица прожила ещё несколько минут после того, как её отняли у обезумевшего учёного, — а это совсем не прибавило экипажу радости от выполнения и так не слишком приятной операции. Неприязнь экипажа распространилась и на Брэда, а уж Людвига солдаты недолюбливали с самого начала — он был немцем, врагом, и обращались с ним пускай и вежливо, но подчёркнуто холодно. Причины такого отношения Брэд прекрасно понимал, но сам не разделял: для него главным было то, что задание командования было выполнено.
Бека он снова увидел только один раз, уже после прибытия. За ним прибыл целый взвод шагоходов, как будто с цеппелина забирали не одного больного учёного, а команду опасных военнопленных, способную разгромить весь город. Увиденное Брэда совсем не порадовало. Бек уже мало напоминал того человека, которого он забирал с немецкой базы. Конвоиры явно старались держаться от него как можно дальше — настолько, насколько это позволяли требования безопасности. Брэду на миг показалось, что Бека связали, но он тут же отмёл эти подозрения, даже не особо приглядываясь. Пусть учёный и был сейчас опасен, как опасен любой мутант, он оставался в первую очередь учёным, героем страны, для вызволения которого были затрачено действительно много ресурсов, и обращаться с ним должны были соответствующим образом.
Надо сказать, что с самим Брэдом обошлись примерно так же, как он и рассчитывал: без грандиозных приёмов, чествований и прочего. Орден ему вручили в присутствии всего нескольких человек из командования — высшего командования, конечно, так что должный регламент был соблюдён, — без особой спешки, но и не растягивая церемонию. Стоя по стойке «смирно», Брэд выслушал довольно короткую хвалебную речь, подписал приказ о неразглашении, и на этом всё было кончено. Что стало с Беком и Людвигом, ему, естественно, не сообщили.
Кроме ордена, Брэда наградили длительным отпуском, которым он воспользовался, чтобы навестить родителей. Те встретили его радостно, и первые несколько дней дома Брэд просто отсыпался — без кошмаров, вообще без сновидений. Касаясь головой подушки, он словно проваливался в тёмную, душную муть, единственным отличием которой от реальной темноты была еле различимая вонь гноя.
Когда Брэд наконец вернулся к реальности, национальные празднования в честь возвращения на родину героя-учёного уже отгремели, и затухающим отголоском их были вялые споры между родителями Брэда по поводу того, почему сам учёный так ни разу и не показался перед народом. Мать считала, что Бек слишком много натерпелся и сейчас проходит курс реабилитации. Отец с ней не соглашался и упирал на, во-первых, секретность, а во-вторых, приоритетную важность разработок учёного. Он, мол, сейчас слишком поглощён работой, и ему наверняка просто некогда размениваться на всякие пресс-конференции и званые приёмы. Брэд слушал их молча и невольно думал о том, вышло ли у Бека победить свою болезнь.
Под конец отпуска Брэду почти удалось убедить себя, что обязательно вышло.
А потом он получил новое задание и на долгие годы покинул страну.

+1

26

Квентин уснул в крохотной клетушке в трюме под тревожный гул двигателей, и на губах у него был горький привкус птичьей крови. А проснулся он в камере, которая показалась ему сначала восхитительно просторной, вот только он никак не мог вспомнить, как же попал сюда. Он не знал, что прошло четыре дня. Никак не мог поверить, что выпал из реальности. Только каменный пол, стены и восхитительная тишина за окном постепенно убедили его, что бесконечный перелет окончен. Он мог спокойно стоять, бродить – три шага влево от койки и два – вправо – и чувствовать холод под босыми ступнями. И, наконец, исчезла эта отвратительная тошнота. Никогда еще его так не укачивало в полете! Только где же люди? Он должен был спуститься с трапа и отправиться домой, к семье, но почему же тогда он сидит здесь совсем один? Он что-то забыл. Что-то очень важное.
Так он бродил по бетонной камере несколько часов. А потом что-то шевельнулось в его загустевшем мозге, и он закатал рукав рубашки. Вздрогнул. Серебристая чешуя страшной проказой  расползлась по руке ниже локтя. Тогда он сразу все понял. И только потом – начал вспомнить.
...
  Дверь камеры скрипнула, но Квентин не поднял головы. Он сидел на полу, привалившись к койке и обняв колени руками. Он не плакал, нет, но ему казалось, что еще чуть-чуть – и что-то внутри него начнет кричать. А может быть даже завывать. Как загнанный зверь, которого вот-вот проткнут колом, и он уже чувствует на зубах привкус собственной крови. Бек все еще помнил горький вкус этого проклятого попугая. И красные пятна на пальцах. Неужели его кровь будет такого же цвета?
– Он нас не узнает? – тихий, спокойный женский голос. Возмутительно спокойный! Квентин вздрогнул и поднял взгляд. Ему потребовалось три долгих вздоха, чтобы узнать в высокой, худой женщине, затянутой в немыслимо тугой корсет, свою мать. У нее было совсем чужое лицо! Она никогда… никогда не смотрела на него так. А этот мужчина рядом, который поддерживает ее  и одновременно как будто старается отгородиться – это отец?
– Ма… ма, – язык, как будто, уже и забыл, как говорить. И правую половину челюсти отчего-то так стянуло… может быть, он ударился, пока его везли?
«Нет!» – Квентин внезапно понял, почему правая половина лица ощущалась чем-то чужеродным и похолодел. Мама! Отец! Они не должны видеть его таким!
– Удивительно, - процедил отец, - – ремиссия. Очень редкий случай.
  Мать посмотрела на него неодобрительно, но промолчала. Квентин хотел вскочить на ноги и подойти к ним, но получилось только медленно и неуклюже подняться, опираясь на спинку кровати. Чета Беков синхронно сделала шаг назад, за их спинами показались охранники. Квентин затряс головой:
«Только не уходите! Мне надо вам все объяснить!»
– Пожа… пожалуйста! Это не ремиссия! Лекарство. Антиген. Я вывел формулу в Германии. Оно… работает. Процесс можно… остановить.
  Подействовало. Гордон Бек снова вышел вперед. Несколько минут он молчал, внимательно рассматривая сына. Нет, не сына. Рассматривая «подопытного».
– Это правда. Мне принесли образец реактива, который колол тебе тот немец. Это… очень интересный результат.
  Бек-младший снова затряс головой, на этот раз сверху-вниз, кивая:
– Заражение началось… не знаю, какое сегодня число. Меня укусили пятнадцатого. Октября.
– Больше месяца! – явно восхищенно проговорил отец. Квентин улыбнулся и снова попытался подойти к нему, но тот опять отпрянул. – Это действительно прогресс. Твоя сестра смогла получить только краткосрочную ремиссию.
– Я видел ее… идеи, – еще шире улыбнулся Квентин. Говорить ему было все проще. Он чувствовал, как с каждой новой фразой он возвращается назад, к самому себе. Воспоминания о сестре. О своей работе. И надежда. Они придавали ему сил и помогли выпрямиться, чтобы снова стать одного роста с отцом.
– Она неправильно понимает принцип замещения. Действует не на тот белок. Я все напишу!
  Мать, которая так и замерла в проходе, почему-то тихонько охнула. А отец посмотрел на Квентина с таким странным выражением, что сердце пропустило удар в недобром предчувствии.
– Вы ведь заберете меня отсюда? Я не превращаюсь в зверя, процесс можно остановить. Вместе мы доработаем формулу, и…
– Квентин. Я видел твою формулу. Она может остановить заражение на ранней стадии. И, видимо, даже замедлить распространение мутагена. Но она не может обратить процесс вспять.
– Но она же и не должна! Я… мне нужно было время! Над лекарством ведь работал ты. И дед. Я смогу продержаться, пока вы добьетесь результата, и… и… ты вылечишь меня? – его улыбка постепенно стиралась, а голос отчего-то становился все тише: - Ведь так?
  Бек-старший опустил голову и уставился на свои начищенные до блеска ботинки.
– Они стали догадываться, Квентин. Галахарды. Они уже вовсю говорят, что предрасположенность к мутации передается по наследству. Пока неофициально, конечно, но этого достаточно. Если кто-то узнает… нас, конечно же, не расстреляют и не сошлют, но мы не сможем продолжать свои исследования. Потеряем вес в Научной Коллегии. Ты должен это понимать. Твое открытие очень важно. Теперь, как никогда, мы должны… чтобы довести его до конца.
  Теперь уже Квентин сделал шаг назад. Он не мог поверить своим ушам. Он перевел потрясенный взгляд на мать и снова ужаснулся тому, что видит эту женщину в первый раз. Она всегда улыбалась ему. Всегда смотрела на него с любовью и восхищением. Так почему сейчас она смотрит на него, как на нищего с паперти, которому иногда бросала монетки: с отвращением и стыдом?
– Вы просто… бросите меня тут? Меня запрут в тюрьме для мутантов? Мне хотя бы будут колоть мой блокатор!?
  Отец так и не поднял взгляд.
- К несчастью… кто-то поспешил рассказать о твоем возвращении. Мне очень жаль.
  А потом он просто развернулся и ушел. И мать так и не проронила ни слова. А Квентин остался стоять посреди камеры, бездумно зажимая здоровой рукой рану, которая давно уже не болела и даже не чесалась.
«Мне очень жаль». Что он хотел сказать?

Отредактировано Quentin Beck (2015-01-17 21:12:14)

+2

27

Людвиг ступил на американскую землю, и земля не разверзлась под его ногами, никто не провалился в бездну, и не раздались крики грешников, поджариваемых на сковородах. Ангельские песнопения, впрочем, не раздались тоже.
За следующую неделю Брайер повидал столько людей, сколько видел, наверное, разве что на парадах. А самое страшное заключалось в том, что все они разговаривали с ним. Задавали одни и те же вопросы, и все, что оставалось Людвигу – это отвечать, отвечать, повторяя раз за разом и стараясь не запутаться в своих ответах, чтобы не вызвать подозрений.
Он же вызывал подозрения во всем. Список специальных служб, заинтересовавшихся ситуацией немецкого офицера, мог бы протянуться от Вашингтона до Лондона, если бы кто-то озадачился его составлением.
Людвиг уже очень много раз пожалел о том, что сделал.
Но он уже чувствовал, что скоро – конец. Либо череда допросов прекратится, либо он сломается сам. И этот день наступил, когда Людвига пригласили в кабинет, в котором его уже ждал генерал Першинг. Робеть перед каждым встречным ему решительно надоело, поэтому встреча не вызвала никаких эмоций. Брайер просто козырнул, не зная, как стоит обращаться с генералом, да еще и армии чужой страны, и представился. Полностью, со званием, именем, годом и местом рождения – чтобы не затягивать процедуру знакомства. Он знал все вопросы наизусть и мог просто говорить в режиме монолога от полутора до трех часов, не прерываясь.
Но генерал Першинг хотел от него совершенно другого. Предложив присесть, перво-наперво поинтересовался:
- Вам, должно быть, все это надоело, мистер Брайер?
Людвиг неопределенно дернул плечами. А что, по нему не видно, насколько ему все это осточертело?
- Мы могли бы поспособствовать вам в получении гражданства Соединенных Штатов, если вас это интересует. Интересует?
Неуверенно, но Людвиг все же кивнул. Он уже с трудом представлял, что его на самом деле интересует. Может, попросить билет до дома? Да его тут же поставят к стене, наверняка.
- Все, что для этого нужно – выполнить небольшое наше поручение, - видя сомнение  на лице немца, генерал достал что-то из своего ящика и положил перед Брайером. – Паспорт гражданина США, сотня долларов и справка, позволяющая вам сесть на поезд, который доставит вас в любой город, через который проходит железная дорога. Как вам это?
- А что от меня нужно? – тихо поинтересовался Людвиг.
Генерал, дождавшись этого вопроса, из того же ящика извлек и положил на паспорт и банкноту шестизарядный револьвер. Людвиг понял это по-своему и отшатнулся.
- Вы знаете, мистер Брайер, какую ошибку вы совершили, когда привезли сюда мистера Бека. Точнее, то, чем стал мистер Бек. Мы все этого не хотели, но, когда уже нельзя ничего исправить… Это ваша ошибка и именно вы должны ее исправить.
Брайер быстро облизнул сухие губы. Так, ему не предлагают застрелиться – это хорошо. Это его ошибка? Не только его. Почему нельзя приказать это сделать сержанту? Тот бы, наверное, выполнил подобный приказ с удовольствием.
Это был первый раз, когда Людвиг подумал о том, что не видел Колберта с тех пор, как они оказались в Америке. Но это сейчас было не важно, потому что упрек адресовался именно ему, Брайеру. И именно он должен был исправить то, что натворили другие.
- Хорошо. Куда идти? – Людвиг взял со стола и револьвер, и паспорт, и справку с банкнотой. Он не собирался возвращаться в этот кабинет.
- Вас проводят, мистер Брайер. Я рад, что вы сделали правильный выбор.

+2

28

Квентин был разумным мальчиком. Он помнил все университетские правила, понимал, зачем придуман «этикет», знал почти дословно некоторые параграфы из Декларации прав независимости и законодательства Штатов. Он верил в дисциплину, организованность и власть и понимал, что иногда просто необходимо жертвовать чем-то, чтобы поддерживать Порядок. Да, именно так, с большой буквы. Например, он помогал поддерживать Порядок, когда писал инструкции по проведению испытаний для лабораторий по изучению мутантов. И не находил в этом ничего дурного. Он всегда делал все в согласии с законом, был на стороне закона и считал, что, когда придет время, закон защитит его.
  Но сейчас Квентин по-прежнему остался разумным мальчиком и прекрасно понимал, что никто его уже не защитит.
  Все стены в его камере были заляпаны кровью: он сбил кулаки в кровь, в бессильной ярости колотя костяшками о камень. Ему было безумно стыдно за это: Кветнин ведь отлично знал, что это просто гормоны, просто еще одна стадия мутагенного процесса. Но он ничего не мог с собой поделать. С тех пор, как он пришел в себя, его попеременно душили то слезы, то бесконтрольная ярость и желание сделать больно. Больно, больно, больно. Пока – только самому себе. Иногда он был почти готов вскрыть себе горло дешевой тупой вилкой. Он даже расковырял чешую под кадыком до крови. До мерзкой, мутной, красно-коричневой крови, которая мгновенно сворачивалась на руках. Он скоро и сам измазался в ней, перепачкал матрац и подушку и по утрам, когда в камере был светлее всего, с каким-то болезненным удовлетворением изучал дело рук своих. Раньше он этого не понимал. Никогда не понимал, почему «логова» мутантов, которых он истязал в Германии, всегда были перемазаны кровью. Он тогда то ругался на лаборантов, которые недостаточно прочно закрепили повязки, то искал в книгах по зоологии подтверждение теории о том, что кровью животные могут метить территорию.
  Каким же дураком он был! Животные. Если бы все было так просто! Животные не мучаются от того, что теряют воспоминания. Их не волнует, что с каждым днем из головы улетают сложные формулы белков. Их не бросает в холодный пот, когда они открывают глаза и видят вокруг растерзанные тряпки, а в собственных руках – клочки каких-то веревок. Животные не умеют ненавидеть себя. Животные не умеют себя жалеть. Он – ненавидел и жалел, хотел и боялся, трясся от отвращения и обиды. Ему было больно.
  А потом пришел Людвиг. Ни с того ни с сего просто открылась дверь – и он вошел. И Квентин замер. Как был, замотанный в одеяло, сидящий в позе лотоса на кровати. Целую вечность он просто сидел и смотрел на Людвига и не решался предположить, что сейчас будет. Не решался или не мог?
  Бек вдруг испугался пустоты в голове. Наверное, это отразилось на его лице, пока он лихорадочно собирал осколки мыслей. Людвиг. Пришел. Единственный человек, который его всегда жалел. Немец. Немец, который не ненавидит мутантов. У него раньше было лекарство. Может быть, еще осталось. Может быть…
  Не может. Квентин перевел взгляд и случайно увидел револьвер.

Отредактировано Quentin Beck (2015-01-25 19:51:36)

+2

29

Все, что случилось раньше, сильно ожесточило Людвига. Сделало его эгоистом, чего он о себе никогда не знал и не хотел. Оказалось, что верить людям глупо; помогать людям самоубийственно; опасаться людей правильно. Еще, что нужно пользоваться теми возможностями, что сами идут в руки. И жить нужно только для себя.
Людвиг собрал всего себя в кулак, и там надежно спрятал все глупые альтруистические эмоции: желание помогать, жалость, сострадание, сочувствие. И пошел, куда сказали. Потому что он был солдатом. Он был человеком, который очень сильно жалел, что ввязался в какую-то авантюру и очень хотел из нее выбраться. И который не видел иного пути решения, кроме как быть солдатом, выполняющим приказ.
Убедить себя в том, что именно он виноват во всем случившемся, было куда проще, чем поверить, что вина лежит на Квентине или Колберте. Добравшись до камеры, в которой держали полубезумного Квентина, Брайер был уже готов к выстрелу. Он перекинулся парой фраз с офицерами охраны, и те сказали ему, где находится расстрельная стена. Даже пообещали идти следом. Людвигу от этого лучше никак не стало, но не стало и хуже.
Главное – не заговаривать. Людвиг боялся, что если услышит голос Бека, ни за что не сможет выстрелить. Но стоило ему шагнуть в камеру, как все сомнения тут же рассеялись. В нос ударил тошнотворный запах застоявшегося воздуха, пропитанного неестественной кровью. Квентин сидел на койке, закутавшись в тонкое драное и грязное одеяло, и это смутило было Брайера, но он тут же рассмотрел, как рельефные чешуйки покрывают все тело ученого. И глаза, опасно посверкивающие в темноте.
Это уже не был знакомый Людвигу человек. Это был монстр. Мутант. Тварь.
На душе легче не стало. Людвиг молча прошел в комнату, задержав дыхание, максимально осторожно сдернул Квентина с его койки и потянул за собой, позволив остаться в одеяле. Бек молчал, и Брайер тоже не спешил заговаривать. Он молил бога (хотя какой бог позволит сделать такое с детьми своими?), чтобы так продолжалось и дальше.
Деньги и паспорт жгли карман, но они же и подгоняли, как будто все эти важные вещи у него вдруг могли отобрать. Людвиг не был уверен, что не могли. Дрянь было дело, куда ни плюнь. Они вместе шли по коридору, ведущему во дворик. Квентин впереди, за ним волочилось его одеяло, следом, стараясь не наступать на драную вонючую тряпку, шел Людвиг. За ним, приглядывая, чтобы не сбежал вместе с мутантом, на приличном расстоянии шагали офицеры.
Бежать было некуда, да и не нужно. Все сложилось само собой, хоть и не совсем так, как планировалось изначально. Вопрос «как бы поступил на моем месте Колберт (тот почему-то воспринимался эталоном настоящего американского солдата)?» почему-то не стоял.
Людвиг остановился, наступив подошвой на край волочащегося одеяла. Квентин остановился, но оборачиваться не стал. Людвиг вытянул руку, сжимающую револьвер, и оттянул курок.
- Если вдруг ты меня слышишь, то извини, - пробормотал по-немецки Брайер и выстрелил.
Квентин пошатнулся, рухнул на колени и упал лицом в теплую массу из крови и кусочков своего гениального мозга, приведшего его к смерти.

Людвиг проделал огромный путь, чтобы забыть место, куда они прибыли. Даже не стал спрашивать, что это за город, и на билете специально не смотрел – но билет все же сохранил. Прибыл в Вайоминг, но скоро понял, что не в силах ужиться с сухим климатом прерий и настоящими ковбоями, и переехал в Северную Дакоту. Почему? Потому что, во-первых, севернее. Во-вторых, ему очень приглянулось название города.
Он выбрал бы этот город сразу, но в него не шли прямые поезда. Но он все-таки добрался. Не сразу, но все же нашел себе работу и начал жить в городе Бисмарк, Северная Дакота, изо всех сил пытаясь забыть свое прошлое.

+3

30

It's so quiet here
And I feel so cold
This house no longer
Feels like home.

К тому времени, как Брэд вернулся в США, о шумихе помнили уже только те, кто всерьёз интересовался прошедшей войной и ролью мутантов в ней. У страны (как и у всего остального мира) были гораздо более важные задачи: восстановление экономики, реабилитация ветеранов, насаждение толерантности и терпимости. Поражение Германии обернулось в какой-то степени её победой в идеологическом плане: общество — американское общество, если быть точным — пересмотрело своё отношение к мутантам. Мутантофобия ещё не была объявлена вне закона, но уже стало неприличным открыто выражать своё неприятие тех, кто имел несчастье родиться с генетическими отклонениями. Мутантов осталось немного, и их количество неуклонно сокращалось с каждым годом, и даже проводимые правительством меры по обеспечению им нормальных условий жизни не помогали: болезни было всё равно, плюют её носителю в спину или в лицо, подают ли ему руку или пинают в зад, дают ли квоту при устройстве на работу. Болезнь просто пожирала мутантов одного за другим, и пусть прошло не так уж и много времени — что такое пятнадцать лет по сравнению с историческими масштабами? — их уже гораздо реже можно было встретить на улицах, чем даже когда они были париями.
Брэду было неудобно и неуютно в этом новом государстве: проведённые за его пределами годы наложили свой отпечаток на его восприятие мирной жизни. Он помнил страну совсем другой, и сейчас ему было трудно привыкнуть к тому, что той страны больше нет, а полученные им медали и ордена хотя и остаются знаками почёта, но почёта какого-то странного. Того, о котором в приличном обществе лучше не упоминать.
Родители его были ещё живы, хотя и сильно постарели, и только попав домов Брэд наконец ощутил, что вернулся на родину: здесь, казалось, всё осталось ровно так же, как было раньше. Точно так же отец проводил завтрак за прослушиванием новостей, точнее, уже даже за просмотром — у них уже появился новый, остросовременный телеприёмник, периодически начинавший плеваться паром не хуже маминой кофеварки. На небольшом но чистом экране легко можно было разобрать лица политиков, и отец каждый раз, обвиняюще тыкая в каждое из них пальцем, объяснял Брэду, кто из них кто. Брэд слушал, кивал — и тут же забывал их напрочь. Его не интересовала политика с той самой минуты, как политика перестала интересоваться им. Как и тысячами других солдат и офицеров, выполнивших свой долг и ушедших в запас. Запасные военные страны, уже давно посвятившей себя новому врагу. Бывшему союзнику. Ничуть не менее угрожающему, чем бывшая Германия.
Точнее, так Брэд понял из временами уклончивых, временами яростных речей всё тех же политиков, которые с каждым днём начинали всё больше казаться ему совершенно одинаковыми. Как будто телеприёмник показывал одного и того же человека, то вальяжно-добродушного, то злобно зыркающего, то показушно напуганного. И глядя на него, Брэд гнал от себя воспоминания о другом человеке — человеке ли? — которого он тоже помнил разным. Глядевшим на него с испуганной надеждой. Сосредоточенно разглядывавшим умирающего с кровью Брэда на клыках мутанта. Пусто и голодно уставившимся на команду цеппелина над разодранным на куски попугаем.
В конце концов Брэд начал осторожно наводить справки о Квентине Беке — и неожиданно натолкнулся на глухое сопротивление. Словно, идя по коридору, внезапно упёрся в невидимую стену из толстой резины, мягко, но неуклонно не пускающую дальше.
Сначала Брэд удивился.
Потом, когда в ответ на его просьбы работник архива поморщился и прямо посоветовал не рыться дальше в этом деле, разозлился.
Злость помогла ему раздобыть наконец необходимые сведения, надёжно похороненные под залежами документов второстепенной важности. Они не были секретными, но нежелание документалистов работать с ними сохраняло их в неизвестности гораздо лучше грифов и сейфовых шкафов.
Квентин Бек умер почти в тот же день, когда Брэд отправился в свою долгую командировку.
Его похоронили без всяких почестей, на каком-то небольшом военном кладбище в городке, названия которого Брэд до этого даже и не слышал. Когда он попытался выяснить у родителей, что они знают об этом, ни отец, ни мать сначала даже не поняли, что Брэд имеет в виду. Те споры, которые велись на кухне незадолго до отъезда Брэда, уже давно канули в Лету не хуже записей о Беке.
Может быть, именно поэтому Брэд почти не сомневался, отправившись на автовокзал, чтобы купить билет до того самого городка. Было что-то до боли неправильное в том, что человек — человек? — сыгравший значимую роль в истории США, всего мира и личной истории Брэда, превратился в несколько тускло-жёлтых бумажек с уже начинающими выцветать буквами. Что именно Брэд хотел увидеть, узнать или понять на кладбище, он не знал. И всё же почти не сомневался, что поступает правильно. Почти.
Ехать пришлось довольно долго, с пересадкой в большом городе. Брэд даже со станции выходить не стал, просидел всё время между прибытием одного его автобуса и отправлением другого в углу душного зала, по армейской привычке заняв самую выгодную позицию, откуда просматривалась вся окружающая местность. В этом городе было слишком много людей — даже на автостанции их было слишком много, на вкус Брэда, отвыкшего от скопления такого количества народа в одном месте.
А вот город, где нашёл своё последнее пристанище Бек, встретил его тишиной и покоем. Здесь не было обычной предрождественской суеты, улицы, покрытые тонким слоем слабо хрустящего под подошвами тяжёлых сапог Брэда снега, были безлюдны и пусты. Кое-где только можно было заметить в тёмных витринах небольших магазинчиков украшенную ель, а больше ничего и не напоминало о том празднике, который вся страна готовилась отметить с привычным размахом.
Снег падал крупными хлопьями, слишком редкими, чтобы замести отчётливые следы, ведущие перед Брэдом к кладбищу и дальше, между могилами. Брэд безотчётно пошёл по ним, разглядывая по дороге надписи на одинаковых надгробиях. Где именно похоронен Бек, он всё равно не знал, так что направление поисков не представляло совершенно никакого значения.
Замаячившую впереди фигуру в чёрном пальто Брэд заметил не сразу, только когда подошёл уже на довольно близкое расстояние. Человек стоял к нему спиной и не спешил поворачиваться, хотя не мог не слышать шагов Брэда. Более явно выраженного недружелюбия и нежелания разделять кладбищенский покой с другим посетителем нельзя было и представить. И что-то в этом было такое знакомое…
Брейер? — нерешительно позвал Брэд.
И тут же поправился:
Брайер?
Фамилию унтер-офицера он вспомнил не сразу, но вот движение плеч, с которым тот, слегка помедлив, повернулся на оклик, узнал моментально.

+2


Вы здесь » CROSSGATE » - потаенные воспоминания » черный снег на белой земле


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC